Глава 8. Тысячелетние вехи
Развивая материнскую тему в разделе «Русский сын» книги «Между небом и землёй», Дмитрий Киршин обращается к другой святыне – Матери-России. Он – русский сын. Эти два понятия для поэта едины, родителей и Родину не выбирают.
В стихотворении «Вехи» поэт сопоставляет пути исторического развития Родины на рубежах первого и второго тысячелетий от Рождества Христова. Это вехи, знаковые не только своими «троицами» – тремя круглыми нулями в календарных датах, но и поворотными событиями в судьбе Отечества. В конце первого тысячелетия на Руси состоялось крещение, Русь стала Святой и Православной. А в конце второго тысячелетия произошло, по сути, второе крещение Руси. Атеистическая советская империя разрушена – и новая Россия (ещё и не империя вовсе) возвращается к своим православным истокам.
Но вот парадокс: откинув прочь зачатки демократии Северной Руси во главе с Господином Великим Новгородом, князья в междоусобной (гражданской) войне установили военную диктатуру Великого князя – и, приняв крещение, стала Русь мощным государством. Как это было, поэт ярко показал:
Для князя – брат опасней печенега!
Сильнейший отнял власть по праву волка,
Когда низвергнул Ярополк Олега,
Когда убил Владимир Ярополка.
Ещё не завоёваны пространства,
Ещё мутны языческие вежды,
Но брезжится над Русью христианство
Двойной звездой Страданья и Надежды.
А что же в конце двадцатого века – разве до сих пор не вспыхнула двойная звезда Страданья и Надежды? Надежды, наверно, маловато, зато страданий – хоть отбавляй.
Поэт Киршин завершает вторую часть «Вех» с тревогой и растерянностью. Он недоумевает, почему же после второго крещения Руси не появилась исконная святость:
В кругу менял паломники смешны,
Святое Слово для толпы – отрава.
Ни дня в любви, ни часа без войны!..
В чести – народом избранный Варавва.
Но самое главное – и детей-то не приучают к святости миссии России.
Может, кто-то и не видит, как в конце первого тысячелетия, сияющую звезду Страданья и Надежды, но у поэта более зоркое зрение, чем у иных, и он заявляет:
Детей огнями ёлки веселя,
Под Рождество не вспомнят о Мессии.
…Как Богоматерь светлая, Земля
Беременна грядущею Россией.
Какова роль России в окружающем нас мире? И что будет, если Земля разродится от беременности и Россия воспрянет духом? Дмитрий Киршин пророчит второй Всемирный потоп. Хотя он уже наступает местами: то в Америке, то в Японии смерчи и тайфуны будоражат водную стихию Мирового океана и целые города уходят под воду… Кстати, и в России есть легенда об ушедшем под воду граде Китеже. Он ещё возродится, восстанет из глубины – и тогда, следуя пророческим словам поэта из концовки стихотворения «Китеж», –
Падёт Америки рубеж,
И бездна поглотит Европу,
И хлынет Китежский мятеж
Волной священного Потопа!
Но весёлые хороводы под ёлочкой при игнорировании смысла Рождества Христова – это ещё цветочки. Каковы же будут ягодки? Да они уже налицо. Болью и гневом наполнены стихи Дмитрия о судьбе Святой Руси, которая была истощена множеством утрат и тяжёлых испытаний, уготованных ей «перезревшим» двадцатым веком.
Взять, к примеру, стихотворение Киршина «На разрыв»:
Жаждал воли – дождался вольницы,
Как пропащий осенний лист.
Ум ответил душе-раскольнице
Переплясом на пересвист.
Память бражной волною пенится,
Сорван оберег древних лет.
Вспыхнет чувство зарницей Феникса –
Ляжет пеплом на божий свет.
Не страдается, не пророчится,
На ветру не поётся всласть.
Райской жизни чертовски хочется –
Где бы ключ от Небес украсть?!
При своей миниатюрной лаконичности стихотворение «На разрыв» велико именно тем, что в нём уместился целый океан смыслов и страстей. Многократно я перечитывал это стихотворение Дмитрия Киршина – и каждый раз моё сердце разрывалось от переживаний, всплывали воспоминания о событиях совсем недавнего прошлого.
Кто из нас не желал воли, свободы слова? Но вместо свободы слова получили такое условие, что уши завяли. А чтобы они (уши) так и оставались в принятом положении, на них не только лапшу навесили, но и толстенные разбухшие макаронины… Бандитская же вольница получилась такой неудержимой и безжалостной, что Пугачёвский бунт, по утверждению классика, бессмысленный и беспощадный, не идёт ни в какое сравнение с вольницей лихих 1990-х: так, мелкое хулиганство какое-то.
Пугачёвцы только одно дворянское сословие притесняли, а «братки» без разбора, невзирая на личности, за сто баксов могли спровадить на тот свет и едва народившегося, ни в чём не повинного младенца, и дряхлого старика, который уже и сам был готов отдать Богу душу.
Десятки миллионов разочарованных людей, враз поумневших задним числом, проклинали свою душу-раскольницу, спровоцировавшую помрачение ума. Хотел волю – получай, фашист, гранату. Вернее, сталинист.
Вместо ожидаемой зари счастья пришлось посыпать пеплом седую голову. А у кого волосы были ещё тёмными из-за своего несолидного возраста, те разглядывали пепел, мрачным грязным слоем покрывший, кажется, весь божий свет. Впрочем, и сама жизнь становилась беспросветной.
Поэтому память и пенится хмельной брагой: хотели много, а получили кукиш с маслом. Но, тем не менее, никому не хочется признать свои ошибки, свои заблуждения, никому не удаётся примирить холодный рациональный ум с эмоциональной душой-раскольницей. Большинство опять мечтает о несбыточном. А вдруг на этот-то раз подфартит? Две последние строчки стихотворения «На разрыв» Дмитрия Киршина звучат как приговор таким мечтателям-утопистам:
Райской жизни чертовски хочется –
Где бы ключ от Небес украсть?!
Парадоксальное словосочетание, горько и смиренно произнесённое Дмитрием, только подчёркивает утопическую идею: черти из ада намеревались перебраться в рай. А всю российскую братию отправить во тьму преисподней. Не трудами праведными мы собираемся устроить себе райскую жизнь, этот путь очень долог и тернист. Второй путь примитивно прост – украсть ключ, который открывает врата рая. Как пелось в фольклорной лагерной песенке: «Гоп со смыком – это буду я! Воровать – профессия моя». Нам говорили, что вы были раньше лагерной пылью… А теперь что? Нас превращают в обыкновенный навоз?
Киршин в своём стихотворении точно угадал настроение народа и его трагедию в человеке. Он идёт «на разрыв». Ох, не знаю, что будет, если у народа лопнет терпение. Кого будут рвать на куски?
Вопросы, которые я задаю, не такие уж риторические. Каждый судит о причинах наших бед, разглядывая и отыскивая причины со своей точки зрения или, как сейчас стало модно ёрничать, со своей кочки зрения.
Хорошо, если у личности имеется собственный взгляд на мир. А если человек вдруг ослеп? В стихотворении «Русский Сын» Дмитрий Киршин идёт ещё дальше. Сам-то он видит, что беды нашей страны начались именно со слепоты. Но не от потери зрения, а от слепоты душевной:
Я слепну, мой Отец,
теряю силу зренья –
Души моей хрусталик замутнён.
Когда слепнешь, тебя постепенно обступает тьма. А в кромешной темноте, в глубокой пучине океана безверия – зрение не спасёт. Там, на глубине, выживают морские чудовища – кашалоты. Они овладели искусством управлять ультразвуком, и от такого эхолота не спрячется никакое живое существо. Кашалот по отражённой волне находит добычу – и заглатывает её в свою утробу целиком. И не помогут осьминогу спастись от смерти даже его восемь ног-щупальцев…
Вырваться из тьмы и призывает Киршин, обращаясь к Богу:
Я слепну, Отче мой –
и вижу только пятна
В окладах потускневших образов.
Священному не дай
погаснуть невозвратно,
Прозрением души ответь на зов!
Я жажду различить
сиянье в силуэте,
Эпоху помраченья превозмочь!.. –
Застыну без креста
в смолистом лунном свете,
Подслеповато вглядываясь в ночь.
В своём стихотворении «Из книги Небытия» Дмитрий Киршин указывает и на исторический исток, тот отсчёт, откуда началась в Православной Святой Руси эра безверия. В русском провинциальном городке Свияжске Лев Троцкий когда-то открыл памятник Иуде Искариоту. После этого стали рушить храмы, а со звонниц сбрасывать колокола, чтобы они разбивались вдребезги о землю и своим малиновым звоном не тревожили, не бередили заснувшую душу:
Соборный мир – отеческий исток,
Глубинный ключ правдивого уклада,
Где с юных лет звучит заветом лада:
Ты беззащитен, если одинок.
Но вызрел век без веры и пощады –
И распалил предательства порок,
Дух православный выгнан за порог,
Навет и страх – попутчики распада.
Доносов ложных множатся талмуды:
На брата брат – по трупам – наугад!..
В заложниках семья – и стар и млад,
Справляют шабаш сыновья Иуды!
Святой Руси – трагичный дан урок:
Ты беззащитен, коль не одинок.
В этом произведении поэтом Киршиным затронута самая болезненная тема в трагедии России – гражданская война, где бьются насмерть: «На брата брат – по трупам – наугад!..». В стихотворении «Из книги Небытия» речь идёт не только об открытии памятника Иуде Искариоту, но и о последователях библейского предателя. Советская власть, принимая в ряды Красной армии бывших офицеров царской армии, по существу брала в заложники их семьи.
Интересный исторический вывод делает поэт, показывая, где же была собака зарыта, в чём причина гражданской войны. До революции был Соборный мир, и вне его человек оказывался одинок и беззащитен. Но когда «разбита вера полчищем чужим», единство народа разрушается, и появляются воинствующие группы: белые, красные, зелёные, анархисты, монархисты, махновцы. Каждая группа тянет одеяло на себя, каждый отстаивает свою правду, а в итоге гибнет народ. Русские воюют с русскими, и, сплотившись в группы, противоборствующие друг другу, они становятся от своей сплочённости беззащитнее, чем если бы были одиноки, – как стадо баранов, идущее послушно за козлом-провокатором на бойню. Мясник выпустит из противоположных ворот загона только козла, а всё стадо невинных агнцев пойдёт под нож.
Читателям может показаться, что я тему гражданской войны освещаю однобоко и тенденциозно – принимаю только чью-то одну сторону. Это не так. При изучении творчества Сергея Есенина мне пришлось столкнуться с одним фактом, который великий русский поэт нигде в своей поэзии не отразил, хотя и заявлял: «Вся моя биография – в стихах». В парижском ресторане официант, бывший корниловский офицер, укорил поэта, что он только кичился своим патриотизмом, а сам, предав Родину, сбежал за границу. Есенин возмутился, завязалась драка.
Мне захотелось восполнить несправедливо пропущенную страницу биографии Сергея. Я попытался представить, как этот эпизод национальный русский поэт изложил бы в стихотворном виде. Используя стиль Есенина, его некоторые любимые эпитеты и образы, я написал стихотворение о конфликте Сергея и корниловского офицера:
Яркий ситец голубого неба
И вершины снежной седина.
Мир плебеев: зрелища и хлеба.
Рим сената, славы и вина…
Я в Париже в шуме ресторана
Вдруг услышал будто бы во сне:
«Улеглась во мне былая рана,
Пьяный бред не гложет сердце мне».
Мотыльками колыхались свечи,
Явь была туманнее, чем сон.
Подавал мне ужин в этот вечер
Бывший русский человек – гарсон.
И осанка словно для примера,
И учтивость: да, месье, о'кей!
Но уже улыбку офицера
Заменил улыбочкой лакей.
Но была, была ещё бравада.
Дворянин, гвардейский офицер
Из России убежал, из ада,
Как и ты от страха и химер.
И, салфеткой крошки убирая,
Обронил: «Живёте как в раю!»
Я ответил: «Мне не надо рая,
Вы не трожьте Родину мою.
И не тычьте в морду мне дворянством:
Я крестьянин, жил среди осин».
Прохрипел почти по-хулигански:
«Поменяй бокалы, сукин сын».
Он опешил: боль, смятенье, пытка,
И невольно головой поник,
Вдруг гримасой скомкана улыбка:
«Да ты, парень, просто большевик!»
Крик возник, он наливался злобой,
Падал в бездну, доходил до дна…
А любили Родину мы оба.
И любовь, как Родина – одна…
Для меня, как и для многих русских, судьба и красных, и белых достойна сожаления и сочувствия. После гражданской войны в стране воцарились разруха, голод, холод. Городские жители в панике потянулись в деревни за продуктами питания. А сейчас деревенские жители бегут в города в поисках работы, чтобы деньги в кармане хоть какие-то появились и можно было бы в городском магазине кусок хлеба купить. А в деревнях остались немощные старики. Вернее, старухи – мужики-то спиваются и умирают. Поэтому голодно и холодно в деревнях, и разруха видна невооружённым глазом.
Дмитрию Киршину удалось написать скорбную, но правдивую картину сегодняшней деревни. А ведь когда-то все радовались деревенской идиллии, раю на земле. Но теперь на деревни, которые географически находятся в средних широтах, а не за Полярным кругом, спустилась тьма полярной ночи, которая длится девять месяцев в году, а солнышко выглядывает на короткое время.
Как быстро темнеет
в оставленном Богом краю…
Зияет деревня
хмельными провалами окон.
Прежде чем приступить к исследованию стихотворения Дмитрия Киршина о заброшенной деревне, следует вновь обратиться к метафоре поэта о «перезревшем» веке. У Киршина она звучит тихо: «Но вызрел век без веры и пощады…».
Век «вызрел» пшеничными колосьями на «поле» России. Из-за непогоды в лихую годину крестьянам не удалось убрать урожай, загнил он на корню, а осыпавшееся на землю зерно не даст следующей весной всходов. В колоске 30-40 зёрен, и колосья на поле стоят плотной стеной, но из трёх десятков зёрен, упавших на поле, даст росточек только одно. А может быть, проклюнувшееся зёрнышко и вовсе не принесёт плодов в следующую осень – заглушат его посевы некультурные, более живучие растения – сорняки.
Амбар на пригорке
глядит соловеющим оком,
Бескупольно ёжась
подранком в безбожном строю.
Весенняя пустошь
оделась в лохмотья ворон,
В ладони земные
не ляжет зерна подаянье.
Любовь не прольётся,
и всходы не даст покаянье,
И сумрачный разум
к безверию приговорён.
Всё меньше надежды
на светлую милость Твою,
Распались на блики
лучи, окружённые тенью.
Над бором вечерним
мне маревом было виденье:
Как быстро темнеет
в оставленном Богом Раю…
Образ деревни символичен для нашей страны. Во все времена говорили: «Пока жива деревня, будет жива Русь». И вот деревня пустеет и умирает, наступает темнота, становится от этого тревожно и тоскливо.
Однако нельзя не восхититься яркими литературными находками поэта Киршина по созданию образа современной деревни. Первая и последняя строки стихотворения почти идентичны – разница этих строк в одном слове: вместо первой рифмы «краю» в конце слышится божественное «Раю».
Стихотворение – не хвалебная ода. Читая первую строчку: «Как быстро темнеет в оставленном Богом краю…», ещё особого беспокойства не ощущаешь. Глухие уголки нашей необъятной Родины всегда назывались забытыми Богом местами. А что темнеет быстро в этих местах, так в том тоже нет ничего необычного – мало ли таких моментов мы испытали поздней осенью, когда день намного короче тёмного времени суток?
Однако прочитав последнюю строчку: «Как быстро темнеет в оставленном Богом Раю…», невольно вздрагиваешь от предчувствия опасности. Да, был наш край райским уголком, но потемнело небо, а сверкнёт свет истины в нём снова или нет – непонятно. Бог покинул бывший Рай на земле, и неизвестно, вернётся ли Он к нам, или же мы обречены оставаться в вечной мгле. Ведь деревня зияет «хмельными провалами окон». Провалы окон – метафора. Понятно, зияющее окно дома и око человека, лежащего на смертном одре, сливаются, и чувствуется дыхание смерти. Впечатляет и образ амбара на пригорке, на том высоком месте, где в деревне всегда строили церковь.
Да разве может соперничать амбар, который глядит на мир «соловеющим оком, бескупольно ёжась подранком в безбожном строю», с домом Божьим? Понятно, и почему амбар – «подранок» и «ёжится». Нет на амбаре красивых золотых куполов церкви, и крыша его выглядит куце, как будто он втянул шею в плечи-стены, а на голову нахлобучил лохматую зимнюю шапку-ушанку.
В амбаре всегда хранились запасы продуктов: крупы, зерна, муки, чтобы долгой зимой поддерживать во здравии физическую плоть. А в церковь люди ходили получать пищу духовную. Раз её не получают сельчане, не обращают молитвы к Господу, то и темнеет быстро в их краю. Бог же может и вовсе отвернуться от заблудшей паствы… Живописна строчка поэта: «Весенняя пустошь оделась в лохмотья ворон». В деревне уже не сеют и не пашут. Вместо любовно возделанного поля темнеет сумрачное пятно весенней пустоши. Пустошь – это незасеянное, а зачастую и невспаханное поле. На нём уселись вороны. Они намного чернее, чем общий тёмный фон пустоши. Вот и кажется наблюдательному глазу поэта, что пустошь накинула на себя не обычный зелёный наряд озимой ржи или пшеницы, а грязновато-серую, всю изорванную накидку. Лохмотьями на поле кажутся вороны, в разнобой рассевшиеся на всей площади пустоши.
Сейчас в России появляется после второго крещения множество храмов. По здравому смыслу, вместе с новым храмом в святом месте должен появиться и Бог. Ан, нет! Иногда Его подменяет местный божок. Вот об этой беде и написано Дмитрием Киршиным стихотворение «Магаданский бог» – оно посвящено всем храмам, построенным на воровские деньги. Дмитрий Николаевич выстроил поэтическое произведение в форме монолога главного действующего лица – вора в законе:
Я вхожу хозяином в храм –
Первый вор по прозвищу Клык.
По стенам – расписанный хлам,
В алтаре – страдающий лик.
Исповедник пуганный здесь,
Поднести торопится крест.
Робко-благодетельный весь –
Будто не из проклятых мест.
Свечи растревожили мрак,
Давит воронёная сталь…
Хватит о спасении, дьяк, –
Что мне эта певчая шваль?!
О братве помолится пусть
Нищая на паперти чернь.
Я ж для покаяния пуст –
Мёрзлая, колючая стернь.
Прикрывая лагерный срам,
Золотеет ризами клир…
Я построил сосланным храм –
И вхожу хозяином в мир.
В Санкт-Петербурге, неподалёку от Невского проспекта, смотрит в воды нынешнего канала Грибоедова великолепный храм. Но название у него пугающее – Спас на Крови, возвели его на месте покушения на Александра Второго Освободителя. Он отменил рабство в России, крепостное право, но это не остановило террориста, кинувшего бомбу и смертельно ранившего императора. Автор книги «Между небом и землёй» возмущается: разве можно строить храмы на крови?! Но раз уж такое явление существует, он делает из него вывод космического масштаба.
Я приведу цитату из стихотворения поэта Киршина – и вы всё поймёте:
На втоптанных и распятых
Наш загнанный мир взращён.
Дух ярости, дух расплаты
Беспамятством защищён.
Увечья презрев и драмы,
Рассудок кричит: «Взорви!»
…Но если бы только храмы! –
Вселенная на крови.
Дмитрий Киршин раскрывает в своём творчестве ещё одну трагическую тему – утечку умов за границу. Раньше провинившегося перед обществом человека изгоняли из села, города, страны, он превращался в изгоя по чужой воле. А нынче изгнанниками становятся добровольно: так хочется вкусить досыта заморских сладостей и деликатесов. Но наевшемуся до отвала изгою вдруг приходит мысль, что существуют ещё и моральные ценности: друзья, родные и любимые люди, не пожелавшие покинуть в трудный час свою Родину. С мольбой смотрит эмигрант издали на родную сторонку, осознав свою ошибку, хочет покаяться, а слова молитвы позабыл.
Поэт Дмитрий Киршин поспешил на помощь к таким страждущим и написал для них слова покаянной молитвы. Своё стихотворение он так и назвал: «Молитва русского в изгнании».
Ропот сердца полутёмного
Укрощается с трудом…
Проводи меня, бездомного,
В Божий дом!
Лада не сыскать исконного –
Оттого душа скорбит,
Пробуди меня, бессонного,
От обид!
Ум поруган – прячь, не прячь его –
Беспородной простотой.
Ослепи меня, незрячего,
Красотой!
Нитью от креста нательного
Память веры не порви.
Исцели меня, бесцельного,
Для любви!
Ни потомка и ни пращура –
Так легла багрово месть!..
Дай надежду мне, пропащему –
Не пропасть!
В этой молитве Дмитрий учёл всё, о чём задумался изгой, что ему не хватает за кордоном. У него наверняка есть жилище, но он считает себя бездомным – нет у него Божьего дома. К тому же, дом – не только крыша над головой. Это место, где тебя любят и ждут.
Изгой страдает бессонницей. Прошлые обиды на свою же страну, Родину-мать, не дают ему уснуть, и он просит Бога: «Пробуди меня». Кажется, зачем же нужно будить человека, если он не спит? Но не от сна он хочет пробудиться, изгой просит Всевышнего о пробуждении своей души.
Затем опять парадоксальная просьба: «Ослепи меня, незрячего, красотой!». У Фёдора Достоевского есть изречение «Красота спасёт мир», ставшее крылатым, и Дмитрий взял его за основу для строк молитвы. Не увидев красоту – не спасёшься. Вот незрячий, не видящий красоты изгой и просит ослепить его божьим великолепием, чтобы познать её. По старой русской поговорке: «Клин клином вышибают».
Тенденция парадоксального продолжается и в следующей строфе, в ней поэт обращается к Спасителю: «Исцели меня, бесцельного, для любви!». Эта фраза уникальна ещё и тем, что Киршин увидел здесь не просто игру слов «исцели» и «бесцельного». Исцелить – значит, вылечить, а «бесцельный» – не больной, но не имеющий цели человек. Это ощущение бесцельности пострашнее даже, чем болезнь.
Последняя строфа завораживает метафорой: «Так легла багрово масть!..». Конечно же, Дмитрий и не помышлял о карточной масти – черви да бубны тут ни при чём. Слом времён уничтожил пращуров не только физически, они убиты забвением. А если народятся потомки, то им грозит амнезия – будут Иванами, родства не помнящими.
Даст Бог, по прочтении «Молитвы русского в изгнании» Дмитрия Киршина на кого-нибудь и низойдёт благодать Всевышнего.
Не остался равнодушен поэт ещё к одной страшной беде России, постигшей страну в последние два-три десятилетия. Она увеличивается с каждым годом в объёме, как снежный ком. Имя этой беды – наркомания. Ритмическое построение стихотворения схоже с тем, которое использовал поэт в «Молитве русского в изгнании». Но на сей раз Киршин написал не молитву, а скорее – заклинание. Чем ещё изгнать из нашей жизни такое беспощадное зло, как наркотик? Хотя и в этом стихотворении Дмитрий обращается к библейскому сюжету. Финальная фраза у Киршина пронзительна: «Что молчишь, кокаиновый каин? Где твой брат?..». Из Библии известно, куда подевался Авель – его убил брат Каин, пролив родную кровь. Но кокаиновый каин, этот не конкретный, а собирательный злодей, пострашнее первого убийцы на Земле. Жертвы кокаинового каина умирают, сгорая изнутри, медленно, а потому схватить за руку преступника сложнее.
Трагедия наркомании ещё и в том, что жертвы сами оплачивают своё затяжное по времени убийство. А в поисках денег на очередную дозу наркотика – сами становятся убийцами. Для них лишить жизни – что муху на столе газетой прихлопнуть.
Словно каторжник, наголо бритый,
Безысходней, чем грешник в смоле,
Он сидит – ни живой, ни убитый –
На игле.
Заклеймённый печатью изгоя,
В круги смерти он запросто вхож,
Переступит границы разбоя
Ни за грош.
Не удержится разум на кромке,
С новой дозой разверзнется рай.
Эйфория – от ломки до ломки –
Через край.
Зарубцуются раны окраин,
Только боль обострится стократ.
Что молчишь, кокаиновый каин?
Где твой брат?..
Несмотря на катастрофы и трагедии века минувшего, поэт полон надежд на будущее. Сергей Есенин незадолго до своей трагической кончины написал потрясающую поэму «Чёрный человек», где его двойник, второе «Я» мучает его по ночам, рассказывая о совершённых поэтом ошибках.
Дмитрий Киршин уже использовал в своих стихах приём противопоставления – например, Чёрного ангела Белому ангелу. То же самое автор делает в стихотворении «Хранитель», только не ангелов сравнивает, а людей. У Есенина «Чёрный человек», а у поэта Киршина в стихотворении «Хранитель» – светлый человек.
Финал Есенинского «Чёрного человека» трагичен:
Я взбешён, разъярён,
И летит моя трость
Прямо к морде его,
В переносицу...
⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅ ⋅
...Месяц умер,
Синеет в окошко рассвет.
Ах ты, ночь!
Что ты, ночь, наковеркала?
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один...
И разбитое зеркало...
У Киршина стихотворение заканчивается на мажорной ноте. Светлый человек ободряет поэта, а не судит его промахи и не говорит уничижительно о содеянном:
«Мы перевоплотимся в память
Друзей и недругов своих.
И в каждой мысли, с каждым словом
Воскреснем искрою в золе,
Дыхание родится снова
Морозной зыбью на стекле…» –
Двойник смолкает в зазеркалье.
Сквозь марево неясных лет
Мы смотрим с верой и печалью:
Я – на закат, он – на рассвет.