Глава 7. Жизнь коротка…
Этой извечной и основной литературной теме – жизнь и смерть – поэт Дмитрий Киршин посвятил целый раздел в книге «Между небом и землёй». Автор назвал его «На грани прощания», тем самым сузив тему до предела. Он рассматривает пограничное состояние человека, когда тело вот-вот предадут земле, а душа воспарит к небу.
В цикле стихотворений «На грани прощания» я отыскал ключ к разгадке названия книги «Между небом и землёй». Оно было зашифровано в коротком, объёмом всего два четверостишия, стихотворении Дмитрия:
Тоскливым и сумрачным зимним днём,
Когда пелена застилает высь
И разум застывший охвачен сном,
К душе я взываю:
К душе я взываю:«Во плоть вернись!..
Ты рано оставила свой приют,
Бежала от горьких земных оков –
Я жив!..»
Я жив!..»Безответна…
Я жив!..»Безответна…Нас ныне ждут
По разные стороны облаков.
Что же находится по разные стороны облаков? Правильно: вверху – небо, внизу – земля. Вот и понятно стало название книги «Между небом и землёй». Там, в облаках и проходит граница между бренной жизнью человека и смертью его. А над облаками парит умиротворённая душа.
Не менее ёмко по смыслу стихотворение поэта о предчувствии смерти, оно так и называется – «Предчувствие»:
«…Чёрной стаи несметная рать,
Чёрных мыслей незримый судья…»
«Полно, Цезарь, тебе ль умирать?!
Стражи неба – охрана твоя!
Верно войско, послушен сенат,
Римлян битвы великие ждут…
Уж не птицы ль героя страшат?»
«То не птицы –
«То не птицы –то во́роны, Брут».
Казалось бы, короткий диалог двух приятелей. Какое предчувствие может родиться из умиротворяющего разговора? Да, упоминается о чёрных птицах, сбившихся в огромную стаю и навевающих чёрные мысли. Но разве мало их собирается осенней порой над садами, лесами и пашнями? Их гортанные крики могут вызвать скорее раздражение или грусть о прошедших годах, чем какое-то тяжкое предчувствие.
Но когда прочтёшь имена героев, ведущих диалог (а эти имена знает весь мир), становится понятно – Цезарь предчувствует скорую и внезапную смерть. Птицы-то – чёрные вороны, знак близкой беды, предвестники смерти. Они чуют добычу и ждут, когда появится возле дороги мёртвое тело, – любят вороны клевать падаль. А вьются-то они над головой Цезаря. Он обеспокоен мрачным знаком и чувствует дыхание смерти, но своего будущего убийцу не боится, считая другом. Тут предчувствие изменяет римскому императору. А хоть бы и знал наверняка – от судьбы уйти невозможно…
Для раздела «На грани прощания» Дмитрий Киршин и эпиграф выбрал соответствующий:
Стеной иль стражей окружись,
С Безносою напрасны войны:
В творение вдыхая жизнь,
Бог выдыхает смерть невольно.
Так в чём же логика жизни, если она неизбежно ведёт к смерти? Над этим размышляет поэт в стихотворении «Чёрный ангел». Оно построено в форме диалога ангела с лирическим героем, который первым и задаёт вопрос ангелу:
Что́ есть творение, ответь?!
– Борьба надежды и сомнения
За счастье жизненного тления.
– И что же побеждает?
– И что же побеждает?– Смерть.
– И что же остаётся?
– И что же остаётся?– Дух!
Далее ангел раскрывает суть такого явления как Дух. Поэт с трепетом рассказывает устами ангела и про бытие, и про страшный суд. Но я приведу лишь концовку проповеди Чёрного ангела о силе Духа:
В нём океан, земная твердь,
Песчинка, лепесток, Вселенная,
В нём грозное и вдохновенное…
– Так что же побеждает?!
– Так что же побеждает?!– Смерть!
Как жить дальше человеку после такого откровения Чёрного ангела? В двух следующих стихотворениях Дмитрий Николаевич приходит к такому выводу: надо просить прощения у Бога, самому прощать людям нанесённые ими обиды и радоваться жизни, которую подарил человеку Белый ангел.
Пусть Чёрный ангел старается отнять её, он с жизнью «на ножах», по выражению Киршина. А его лирический герой говорит:
Прощаю… Что́ моё прощенье
Душе, богам принадлежащей?!
Да и могу ли я, дрожащий,
У Неба требовать отмщенья?
Всё – суета пред этой бездной.
Но здесь, у жизненного края,
Так важно вымолвить: «Прощаю!»
И в эхе различить: «Исчезну…»
Тут хочется отметить, насколько ответственно и тонко работает Дмитрий Николаевич над каждым словом своего стиха. Помните, как Родион Раскольников в романе Достоевского «Преступление и наказание» восклицал: «Тварь ли я дрожащая, или право имею?». Герой Киршина считает совсем иначе, нежели герой Достоевского. Если над Раскольниковым возымела власть гордыня, то у киршинского героя, дрожащей твари Божьей, – полное смирение:
Да и могу ли я, дрожащий,
У Неба требовать отмщенья?
Да и не собирается его требовать – он прощает. Поскольку
Всё – суета пред этой бездной.
А это уже Дмитрий Николаевич обращается к Екклесиасту: «Всё – суета сует и томление Духа». Небольшую миниатюру Дмитрий Киршин наполнил огромным философским смыслом.
Зато во второе стихотворение он вложил столько оптимизма, рассказывая про бунтарку жизнь, что он – оптимизм – переполняет чашу терпения до краёв и выплёскивается наружу. Кто не любит жизнь, пусть припадёт к роднику оптимизма и наполнит себя радостью досыта и впрок:
Бунтарка-Жизнь, верховная колдунья,
Своей шаманской власти не тая,
Зашёптывает судьбы в полнолунье,
Сердца питает зельем бытия.
Ей служит ворон самой чистой смоли,
Обретший мощь в боях и мятежах.
С ней Белый ангел дружен поневоле,
Но Чёрный ангел – с нею на ножах.
Приникнув к чаше, гений и невежда
Пьют горечь мира многие года,
Где в каждой капле с привкусом надежды –
Неясный страх, отчаянье, беда…
Колдунья-Жизнь поёт и стонет – слушай!
Пляши до крови! Радуйся дотла!..
Она святую трепетную душу
На столько лет у Смерти отняла!
Совсем в другой интонации выдержано стихотворение, которое я условно назвал «Тризна». Это слово есть и в тексте стиха, автор оскорблён, что на тризне звучат не соответствующие скорбному моменту мотивы, а словно бы песнопения на престольном празднике.
Память об умерших или погибших на Руси всегда чтили. Потому-то Киршину и претит, что кому-то очень хочется похоронить древние традиции русского народа под два прихлопа, три притопа. Да, народная мудрость гласит: «С прошлым нужно расставаться смеясь», но до́лжно смеяться прежде всего над самим собой, а не насмехаться над бедой заболевшей матери-Родины, не зубоскалить над её временной немощностью. Ещё оскорбительнее, размазывая пьяные слёзы по щекам, справлять поминки по живой России:
Здесь отпевают лучше, чем поют,
Свобода слёз превыше Божьей воли…
Плеснут по душам и с лихвой хлебнут
Чужой ли боли, горя своего ли…
Превозмогая утреннюю хмарь,
На тризне, как на празднике престольном,
Затянет поднебесную звонарь
Мотивом упокойно-колокольным.
Слепые звуки кружат у венца,
Срываясь в приглушённые рыданья…
Страданием исполнены сердца –
Бессмысленной заменой состраданья.
«Аминь!» в прощальных нотах разольют –
Высоких, чистых, словно бы заздравных:
Здесь отпевают лучше, чем поют…
А в глухоте посмертной – нет нам равных.
С каким проникновенным трагизмом звучат строчки Дмитрия: «Страданием исполнены сердца». В ней вроде бы звучат боль и горе, но поэту как раз и не нравится это размытое состояние человеческой души, и он завершает фразу так, что смысл ранее сказанного им переворачивается вверх тормашками: «Бессмысленной заменой состраданья». Сказал как отчеканил – и отмёл в сторону фарисейство.
А двумя строками ранее Киршин применил неожиданный эпитет: звуки у него охарактеризованы не привычными для этого слова прилагательными, например, «глухие» или «звонкие». Звуки Дмитрий назвал «слепыми». Они не рождают сострадания, потому что тыкаются то в один угол, то в другой, как слепые котята, и никак не могут отыскать свою маму-кошку.
Мы не только ослепли и не видим или не хотим видеть очевидное, но и оглохли, не понимаем, не слышим чужих страданий. Квинтэссенцией звучит в стихотворении Киршина последняя фраза: «А в глухоте посмертной – нет нам равных». Она трагична, но всё же, как это ни парадоксально, созвучна иронической мудрости русского фольклора: «А уж наши дураки – загляденье какие».
Но разве только в нашу страну нагрянули беды глобализации и бездуховной политики потребления? Мы уже давно не отдельно взятая страна, отгородившаяся «железным занавесом» от всего остального мира. И если катаклизмы имеют место на всём земном шаре, то они происходят и в России. В стихотворении Дмитрия Киршина, которое я назвал условно «Стынущий мир», звучит не только тревога за земную цивилизацию. В нём столько образов и метафор, что карта мира поэта выглядит как с любовью вытканное полотно мягкого уютного ковра, шагая по которому чувствуешь, что хоть и звучат тревожные нотки, но апокалипсис всё-таки не предвидится.
Я не буду приводить полностью стихотворение «Стынущий мир» Киршина. Вкус блюда не понять, если проглотить его за один раз, как голодная собака. Лакомство нужно пробовать, откусывая маленькими кусочками и смаковать неторопливо, придерживая каждый из них хотя бы на несколько секунд во рту.
Итак, начинаю приводить строчки стихотворения Дмитрия Киршина: «Озябшего вечера дрожь бередит беспризорно…». Здесь не лирическому герою становится прохладно от вечерней стужи, а сам вечер у него зябнет, и трясёт его, и пробивает от прохлады дрожь. Унять её невозможно, она бродит по «телу» вечера беспризорно, неуправляемо. Но не только сам «лирический» вечер замёрз. Замерзает и земля, на которую опустились сумерки: «Сжимается тело мучительно-чёрной земли».
Несомненно, метафора Киршина «мучительно-чёрная земля» у любого вызовет ассоциацию: почернела от горя, а «сжимается тело» от предсмертной боли, на что указывает наречие, которое применил Дмитрий в этой строке, – «мучительно».
Земле так больно и мучительно: то, что она уродила летом, приходит в уныние и помрачение:
В соломенной немощи рожь
позабыла про зёрна,
Без птиц онемело
пространство в лазурной дали.
Но вечер и осень делают своё дело, методично стирая небесную лазурь. Отчий край не вызывает радости, не рождает души прекрасные порывы, а на созерцателя этого пейзажа наваливается усталость:
Тускнеет и застится высь
от усталости Отчей,
Шагреневой синью
сжимается стынущий мир.
Небо сжимается, как шагреневая кожа, и тускнеет небесная лазурь, превращаясь в серую пелену.
А происходит это оттого, что про отчий край позабыл Мироздания Зодчий. Редко Он стал поглядывать в нашу сторону, и что из этого получилось, рассказывает поэт Киршин в предпоследних строчках, умоляя Его и надеясь на лучшее:
С осенних небес отзовись,
Мироздания Зодчий!..
На фреске предзимья
сюжет безотраден и сир.
В следующем стихотворении Дмитрий Киршин взял эпиграфом слова, сказанные в послании апостола Павла Коринфянам: «Не все мы умрём, но все изменимся».
Когда апостол Павел утверждает, что мы (вернее, некоторые из нас) никогда не умрём, то он говорит о бессмертии наших душ. Но всё же тела наши бренны и когда-нибудь покинут этот мир. И – какая жалость! – жизнь наша удивительно коротка. О кратком миге жизни и говорится в стихотворении Дмитрия Киршина:
Жизнь коротка! – до первого глотка
Предательства бессмысленно-хмельного,
До помысла, во злобе потайного,
Иль зависти, что бьёт наверняка.
Жизнь коротка. Прозрения любви
Напрасно ждём в тревоге упований:
Стерню осенних разочарований
Смятеньем слёз попробуй, оживи!..
Жизнь коротка… Боренье суеты
Иссушит вдохновение и силы.
Ни Богу, ни себе уже не милый,
Сам разорвёшь заветные листы –
Надежды нет в пустотах междустрочий!..
Жизнь коротка! Но смерть ещё короче.
В этом стихотворении каждое из трёх четверостиший начинается возгласом поэта «Жизнь коротка». Последняя из двух завершающих строк также начинается сочетанием-вздохом «Жизнь коротка». Всеобщим возгласом «Жизнь коротка» стихотворение Киршина начинается, им же и заканчивается.
Так почему же наша жизнь коротка? Прочитав стихи Дмитрия, приходишь к выводу, что укорачиваем жизнь мы сами, или же нам помогают окружающие нас, даже близкие и родные люди.
Суета наша иссушает вдохновение и силы. Зря ждём прозрения любви, ничего не делая, чтобы нас полюбили. А когда наступает осенняя пора несбывшихся надежд и разочарования, мы не можем слезами оживить погашенную своей чёрствостью любовь; как гласит народная мудрость: «Слезами горю не поможешь».
А в начальном четверостишии поэт Дмитрий Киршин произносит необыкновенно поэтичную первую и по порядку следования, и по смысловому значению строку: «Жизнь коротка! – до первого глотка…». Она рифмуется внутри себя и звучит отчаянно, пронзительно и гортанно: «Коротка до первого глотка». Как крик лебедя, потерявшего свою прощальную песню перед тем, как сложить на груди крылья, рухнуть камнем вниз и разбиться насмерть о землю.
Первое четверостишие знаменательно ещё и тем, что поэт рисует контуры трёхглавого дракона, которого мы сами и выращиваем на свою погибель. По мнению Киршина, эти три головы – Предательство, Злоба и Зависть. Мы их взлелеиваем, а потом, напрягая силы, пытаемся бороться с непобедимым драконом…
И снова хочется возвратиться к последнему двустишью этого стихотворения. Когда я его перечитал, у меня открылись глаза на вторую ипостась нашей жизни – творческую. Творческая жизнь писателя, композитора, живописца бывает ещё короче собственной жизни.
Поэт жалеет, что нет надежды на продление долгожительства в творчестве, не найдёшь ключ от него даже в пустотах между строчек. Хотя мы и научились ловко проникать в скрытый смысл. То, что пытались вложить в написанное произведение, – не для сегодняшних читателей, а для более умного и продвинутого будущего поколения, для потомков. И Киршин выносит суровый приговор не себе или другой творческой личности, потерявшей надежду на бессмертие. Он выносит приговор самой смерти. И как бы ни был суров приговор поэта – обжалованию он не подлежит: «Надежды нет в пустотах междустрочий!.. Жизнь коротка! Но смерть ещё короче». Да, если мы говорим, что жизнь коротка, то только в сравнении с жизнью Вселенной, в которой наша жизнь по её масштабам – обыкновенная песчинка. Один миг, который невозможно измерить самым точным хронометром, отделяет жизнь от смерти. И даже лучшие математики его так и не вычислили.
Тему смерти Дмитрий Киршин продолжает развивать в стихотворении, которое я условно назвал «Бумажные цветы», поскольку это словосочетание рефреном звучит в начале и в концовке произведения.
С древности славяне торжественно отмечали как таинство рождения ребёнка, так и таинство ухода из жизни. Наши предки одинаково спокойно, торжественно относились к обоим таинствам. Об этом и говорит в своём стихотворении Дмитрий Киршин:
Небытия бумажные цветы,
Нездешний холод на венке еловом…
Чем осенить – молчанием иль словом?
Чем отмолить? – усилия пусты!
Кладбищенской январской белизной –
Метелью робкой – головы кропимы,
В кольце людском чернеет нестерпимо
Земной порог дороги неземной.
Прах в пустоту опустят неуклюже,
Но воспарит душа в сиянье новом,
Прольётся голос горней высоты,
Рождая вопреки сковавшей стуже
Нездешний трепет на венце терновом,
Бессмертных книг бумажные цветы.
В этом стихотворении Киршина всё построено на сопоставлении, и благодаря точным, ярким деталям картина похорон, нарисованная поэтом, получается не мрачная, а светлая.
Метель, которая традиционно представляется читателю стихийной силой, у поэта «робкая», она не пугает своим напором людей, пришедших на кладбище сказать близкому или знакомому человеку последнее «прости». Лёгкой снежной, а значит, и светлой порошей окропляются их склонённые в знак смирения головы. А дальше следует поразительный своим неспешно-философским смыслом поэтический образ. Перед похоронной процессией открывается не пустота чёрного провала могилы, все присутствующие видят: «Земной порог дороги неземной». По ней и отправится в дальнейший путь душа усопшего. На надгробный холмик к кресту устанавливаются памятные венки из еловых веток, украшенных бумажными цветами. Живые цветы тоже кладутся на могилу, но они, особенно зимой, увянут через день-другой. Бумажные же цветы мертвы, зато дольше сохраняют память о признательности людей, проводивших в последний путь.
Деталь, отмеченная Дмитрием в «Бумажных цветах», вполне прозаическая. Но в сочетании со словами «Нездешний трепет на венце терновом» и «Бессмертных книг бумажные цветы» картина, написанная поэтом Дмитрием Киршиным, превращается в огромный монумент – памятник Бессмертию.
И теряет силу пессимизм в сердцах читателей, когда звучит строка поэта: «Но воспарит душа в сиянье новом». Здесь Киршин спорит со своим предыдущим стихотворением, где утверждается: «Жизнь коротка». В «Бумажных цветах» поэт доказывает: да, жизнь коротка для индивидуума, для конкретного человека, а для сообщества людей, для народа она бесконечна.
Оттого и звучит следующее стихотворение как гимн вечной жизни.
Ни по адресу, ни по имени
Не отыщешь святого облика…
Светом солнечным напои меня,
Тёплой влагой живого облака!..
Хочется сразу же отметить одетую в жемчужное ожерелье рифму «облика–облака».
В майский полдень сбегу из дома я,
Причащусь благодатью вербною…
Я спелёнат земной истомою
И небесной пронизан верою.
По росе пройду, аки посуху,
Над рекой загрущу до вечера.
Пусть судьба не дарует посоха –
Я тростинку сожму доверчиво.
Рифма «посуху–посоха» из той же замечательной серии, что и упомянутая выше «облака–облика». Но метафоричный образ в этом четверостишии вызвал в душе моей благоговейный трепет. Говорят, что утопающий хватается даже за соломинку, зная наверняка, что она не удержит его на плаву.
Тростинка по сути своей – тоже соломинка растущего вдоль берега тростника. Но лирический герой Киршина так не думает. Он радуется тому, что вместо крепкого дорожного посоха получил хотя бы тонкую тростинку-былинку. И заявляет: «Я тростинку сожму доверчиво». Эта доверчивость лирического героя идёт не от безысходности, не от слабости его, а от уверенности в своей силе. С тростинкой, которая ему дарована свыше, он собирается преодолеть все преграды и достигнуть дальней пристани, а не утонуть в пути.
Поэт обращается к Тому, Кто вручил ему тростинку вместо посоха, с единственной просьбой-молитвой: «Напои меня влагой вечною, тёплым светом прощальной истины!..»
Тёплый свет прощальной истины и превозмогает смерть, приносит людям бессмертие.
Квинтэссенция темы в разделе «На грани прощания» содержится в одноименном стихотворении Дмитрия Киршина. Оно посвящено матери:
Словно что-то забыв,
с полпути возвращается мама –
Лодка ткнулась в песок,
заскрипели ворчливо мостки.
По тропинке наверх –
утомлённо, привычно, упрямо –
Поднимается в дом,
суеверью примет вопреки.
Если уж встреча так неожиданно произошла, лирический герой умоляет свою маму поговорить с ним подольше, не уходить, ведь возвращение с полпути – дурная примета.
«Дорогая, постой! –
пересилим, отмолим примету.
Не спускайся во двор
и к закатной реке не спеши!..
Время счастья забыв,
мы обжили разлуки планету –
Посидим на крыльце,
разговоры затеплим в тиши…»
Однако ни мама, ни её сын не смогут повернуть время вспять и посидеть на крылечке, чтобы всласть наговориться.
…Середина реки.
Остывающий воздух колючий.
Мама в лодке плывёт,
исчезая из виду, одна.
Мать и сын побыли какую-то минуту на грани жизни и смерти, и прощание их было светлым, они простили друг другу, что при жизни как следует не наговорились, скитаясь по белу свету.
Но мысленно-то Дмитрий твёрдо решил, каким будет его последнее желание перед тем, как он окажется пред Богом. Свои мысли он выразил в стихотворении-посвящении «Матери»:
Последним из земных желаний,
Прощальной из живых наград –
Твой ясный и глубокий взгляд
Я попрошу…
Я попрошу…Без содроганий
Предстану Вечному Суду,
Где страшно нищим и пророкам,
Куда в смятении высоком
По краю пропасти бреду…
Лампада сердца догорает,
Слабеют нити бренных пут…
Поэты долго не живут –
Поэты долго умирают.
Это короткое стихотворение – взлёт творческой мысли, всплеск вдохновения поэта. Наверно, только самому близкому человеку, своей маме, можно сказать две финальные строчки. «Поэты долго не живут» – верно! Они сгорают от своих бессонных дум и мечтаний. Но зато «поэты долго умирают», их нет на земле, а книги – живы. Поэт Дмитрий Киршин ещё довольно молод, до зимних холодов ему далеко. Пусть он долго живёт и творит такие шедевры, чтобы, не умирая, сразу шагнуть в бессмертие.