Глава 2. Есть только миг между прошлым и будущим –
это наша жизнь
В первом разделе книги «Между небом и землёй» – «Опальный возраст» – поэт Киршин рассматривает два крайних периода нашей жизни: детство и старость. Но не согласно русской поговорке «Старый, что малый».
Оба – и ребёнок, и старик – зависимы от благосклонности их родных. В детстве – от родителей, а в пожилом, престарелом возрасте – от своих взрослых детей. Потому-то и дети, и деды – всегда в опале. А значит, их возраст самый что ни на есть – опальный. Но прелесть каждого возраста остаётся с человеком надолго. Всё плохое забывается, а помнится только хорошее – трогательные моменты и сердечные, добрые эпизоды.
Напевала мама вполголоса над кроваткой своего дитяти – и ребёнок впитал эту колыбельную всеми фибрами своей души. Он обожествляет свою милую маму. А поэт Киршин вкладывает в уста своего лирического героя воспоминания. И герой этот сравнивает мамин тихий голос с голосом солнечной божественной Мадонны:
Над колыбелью – мамин шёпот…
Душа младенчески бездонна,
И чувства не треножит опыт.
Словно наяву он слышит, уже став взрослым, как мальчугану в шутку приказывала мама:
«Купаться, ваше благородье!»
И они брели по мелководью залива, чтобы окунуться, поднырнув под набегающую волну. И как было жалко, когда волны, вырвавшись на берег, смывали вылепленный из влажного песка сказочный дворец…
Затем подкрадывалось другое чувство:
«…У неба и у океана
Дно проступает постепенно», –
восклицает лирический герой.
Поэт этим показывает, как опасно «скатиться в низы и опуститься до верхов». И внизу, и вверху – только дно. А иногда кто-то не сверяет свой курс со звездой путеводной, а монотонно идёт следом за падающей и сгорающей звездой. Поэт Дмитрий Киршин считает, что надёжными ориентирами на жизненном пути могут стать иконы:
И в образа глядим бессонно,
Как в окна Божеского Дома.
И потому в праздник Рождества, когда «сияет негасимый свет лампады, ёлочных свечей и озарённых детских лиц»,
Нет искренней и горячей
Восторга, что из-под ресниц
Струится, заполняя дом.
Это стихотворение поэта звучит рождественской сказкой, в которой плюшевый на вид зайчик танцует как живой вокруг свечи. Но когда в дверь стучится нищий бездомный ребёнок… да, его, конечно же, в день святого Рождества пустят на порог самые чёрствые люди, дадут в подарок не обычную милостыню, нет – его угостят по-королевски: и кусок праздничного пирога вручат, и плитку шоколада не пожалеют.
Но поэт Киршин знает участь этого бездомного мальчугана – ему суждено вернуться на морозную, пронизанную холодным ветром улицу:
Под снегопад, под снегопад…
И потому восклицает:
Как это страшно – быть детьми!..
Оказывается, не всем уготовано безоблачное счастливое детство.
А иногда ребёнку везёт: его родители вполне благополучные, респектабельные люди… Но чёрствы душой – на Рождество ушли в гости, не взяв с собой на праздник малыша. Его трагедия не менее страшна, чем у того бездомное мальчугана, – предали его равнодушные родители. Оставленный в пустой квартире, он оглушён тишиной, подавлен страхом:
Удар стенных часов
о ночи возвестил –
И раскололся мир
от первой нелюбви!
Прав поэт: иногда бывает горько и страшно быть детьми.
По прочтении стихотворения «Испытание» мне сразу же вспомнилось сравнение Киршина с Лермонтовым. Кто не помнит лермонтовского «Демона»? А у Киршина в «Испытании» главный действующий герой – Белый ангел любви. Ему Бог доверил стать Хранителем новой души – в одном доме должен родиться ребёнок. Доверие нужно оправдать, и
Ангел весь трепетал –
и в счастливой тревоге спешил!
Но спешил Ангел напрасно – ребёнок родился мёртвым. Горе матери неописуемо. Мерцает лампада, и в полумгле видится Божий лик. Остывает кров, где скорбит мать над мёртвым ребёнком. Слёзы все уже выплакала, и…
Под покровом тепла
где-то близко ребёнок проснулся –
Плач, похожий на смех,
возносился над миром ночным!..
…Светлый ангел любви
почерневшим на небо вернулся.
Выпало на долю Белого ангела любви тяжёлое испытание – встретиться с материнским горем, и он сам от этого горя почернел.
Но не все стихи Киршина написаны в апогее драматического напряжения. Вот строки о счастливом детстве:
Раннее детство. Мечты, ожидания,
Игры без устали, счастье без края,
Смех без причины и плач без страдания –
Дни благодатного рая.
В этом четверостишии поэта меня поразила фраза «Смех без причины и плач без страдания» – это же афоризм. На слуху другой – «Смех без причины – признак дурачины!». У Киршина читаем: «Смех без причины и плач без страдания» – признак счастливого детства. Часто дети плачут, чтобы привлечь внимание родителей. И как только обеспокоенная мама подбегает к ребёнку и, сама чуть не плача, спрашивает: «Ты не больно ушибся, сынок?», малыш ладошкой смахивает со щёк слезинки и, засмеявшись (тоже без всякой причины), тянется к маме: «Возьми меня на ручки!». Ребёнок так нуждается в материнском внимании, ласке и доброте.
Но всё проходит – и боль, и детство. У взрослого человека «стон от усталости, слёзы от боли», а
За наслаждение щедро заплачено
Ранами смуты сердечной.
Счастливое детство вспоминается всё реже и реже. Надежда на счастливое будущее еле теплится. Заканчивается стихотворение почти что как и та Рождественская сказка, о которой я уже говорил выше. Только не на снегопад выгоняют мальчишку. А на душе у взрослого «Холодно, холодно… И никогда не согреться».
В стихотворении «Уход» его герой на рассвете восхищается лугом:
Рассветный луг, не тронутый людьми,
Каким его запомнили детьми…
В детстве и мне нравились луговые неброские, но милые сердцу цветы. Я тогда не видел садовых цветов, и многоцветный ковёр луга казался мне верхом совершенной красоты. Поэтому понятен восторг поэта от вида рассветного луга:
Лишь там, на зачарованном лугу,
Беспечно мчусь, исполнен юной силы,
Цветы поют восшествие зари!..
И сердце охватывает грусть – а долго ли такая красота просуществует. Тревога множится от какого-то непонятного предчувствия, натыкаешься глазами на последнюю строчку стиха – и дух захватывает, а юный задор исчезает, словно спотыкаешься на бегу, читая:
Но ближе, ближе, ближе косари…
Гаснет свет зари, и замолкают, перестают петь цветы. У Алексея Константиновича Толстого есть бравурные строчки про аналогичную картину:
Колокольчики мои,
Цветики степные!
Что глядите на меня,
Тёмно-голубые?
И о чём звените вы
В день весёлый мая,
Средь некошеной травы
Головой качая?
У Киршина ситуация драматичнее. Косари ещё только приближаются к цветущему лугу… Но стихотворение поэт назвал не «Приход косарей», тогда бы никакой интриги не было, а «Уход». Уход цветов и стебельков луговой травы… и превращение их в сено. А может, и не столько косари приходят на луг, сколько та, единственная, с косой приходит в финале судьбы к каждому из нас, срезая под корень и память о счастливом детстве, да и саму нашу жизнь…
В стихотворении «Старость» совсем ещё не обременённый годами поэт Дмитрий Киршин переносит читателя из страны Детства в конец жизненного пути. Но если в ранние годы его герои впервые сталкивались с жизненными трудностями, с болью, со страданиями, то в «Старости» герой, умудрённый жизненным опытом, радуется жизни, каждому прожитому дню. Тёплые вещи не дают остыть телу, а в голову приходят тёплые мысли. Он, пройдя длинный жизненный путь, готовится опять в дальнюю дорогу, озарённую сияющей путеводной звездой:
…Каждый вздох – мучительно вещий,
В стуке сердца – эхо религий…
Надеваю тёплые вещи,
Открываю добрые книги.
Не спешу за временем следом.
Не сужу бессонницу строго.
Разминаю ноги под пледом,
До звезды готовясь в дорогу.
Окунусь в лучистую высь ли?
Утону ли в мути морозной?..
По крупицам тёплые мысли
Собираю осенью поздней.
В стихотворении, начинающемся со слов «Опальный возраст…», Киршин сразу же внутренне иронизирует над уже давно минувшим «Бальзаковским возрастом». Не возраст виноват в опале, а осенняя природа. Когда идёшь по опавшим листьям, как по золотому ковру, пышному и мягкому, а он пахнет горечью потухшей листвы, то в голове роятся мысли и рифмы: «Опавшие листья, опальные годы»…
И действительно, листья под ногами походят на опавшие листки календаря прожитых дней, они также пахнут горечью. А поэт Киршин сравнивает осенний опальный возраст с верным псом:
О старость, беспородный верный пёс, –
Надёжней друга, неотступней тени, –
Ты умной мордой тычешься в колени,
Остаток дней веля прожить всерьёз.
А в завершающем четверостишии звучит откровение, которое перекликается с изречением классика «Любви все возрасты покорны»:
И прочитать в тускнеющих глазах
Любви невысказанной строчки.
Однажды я увидел в автобусе пожилую седую женщину с гордой осанкой и правильными чертами лица, с классическим чеканным профилем записной красавицы. Можно было позавидовать ей – как удалось сохранить необыкновенную привлекательность в таком преклонном возрасте? Но опальный возраст выдавали поблёкшие глаза. Они когда-то, видимо, были даже не васильковыми, а ультрамариновыми. Однако яркий цвет небесной голубизны замутился от пасмурной погоды, стал тусклым, старческим. И бывшей красавице уже трудно скрывать свои годы. Ведь глаза – зеркало души. Поэт Дмитрий Киршин хорошо это понимает, потому и создаёт такие запоминающиеся образы: «И прочитать в тускнеющих глазах / Любви невысказанной строчки.
От этого повтора хочу вернуться к высказыванию Дмитрия Николаевича: «В искусстве мало привести в трепет разум, ибо всякое творение есть триединство сказанного, недосказанного и несказа́нного». Так и в любви есть наивысшее в мире искусство – умение прочитать в тускнеющих глазах невысказанные строчки вечного чувства. Поэту дано выразить то, о чём другие никогда не скажут вслух. А это дар Божий.
Дмитрий Киршин очень тонко чувствует, когда разум не ладит с душой, и понимает, в чём трагедия старости:
Сначала мир из нас уходит,
И только после – мы из мира.
Но даже когда из нас уходит мир, а потом мы из мира, перед глазами мелькают миражами картины далёкого детства. Вот как об этом говорит поэт:
Когда последний миг растрачу,
Вернусь к истоку босоного,
Прозрев, отдам в счастливом плаче
Весь опыт, мудрость и удачу –
За детский сон в ладонях Бога.