О.В. МАСЛИЕВА
От мифа и эпоса к лирической поэзии
(древнегреческий феномен)
В Древней Греции впервые в истории духовной культуры происходит поворот, сущность которого заключается в том, что литература осознаёт себя и потому «полагает себя самое именно как литературу, т.е. реальность особого рода, отличную от реальности быта или культа» [1; с.3]. В поэтике древнегреческой литературы формируются нормы, сохраняющие своё значение на протяжении истории развития европейской литературы: в эпохи Средневековья, Возрождения и Нового времени, вплоть до того периода, когда новоевропейский классицизм оказался потеснённым антитрадиционалистскими тенденциями индустриальной эпохи.
В процессе перехода от дорефлексивной традиции дописьменных и раннеписьменных этапов литературного творчества к рефлексивной традиции значительную роль сыграла древнегреческая лирическая поэзия. Она, впервые выразив художественными средствами внутренний мир человека, заложила основы самосознания, нашедшего своё развитие в другом жанре античной литературы – древнегреческой трагедии [2].
Известно, что Гегель, относя искусство, наряду с религией и философией, к сфере абсолютного духа, т.е. к области чисто духовной деятельности человека, в которой дух выступает как сознающий сам себя, в самом искусстве, являющемся в этой триаде первой ступенью на пути к свободе, высшим – венчающим его уровнем – считал поэзию [3; 94–95]. На этой стадии абсолютного духа чистый дух, облачённый в плоть слова, проявляет себя наиболее полно и производит прорыв в более высокие области, вплоть до уровня всеобщности чистой мысли.
Искусство, выступая в форме чистого духа, производит снятие предшествующего ему этапа развития сознания – анимистического мышления, основанного на культивировании различных человеческих страстей, вплетённых в представления о силах природы, которым придаётся антропоморфный облик. Мифологический символ предполагает неразличение означающего и означаемого языка культуры, типичным примером которого служит культ Зевса в виде каменной пирамиды в городе Сикионе [4; 27].
С возникновением искусства анимистические представления принимают форму условных – художественных – образов, преодолевающих собой анимизм. В эпосе – «первом языке» (Гегель) в истории культуры – возникает сравнение:
«Словно земля, отягчённая бурями, чёрная стонет
В мрачную осень, как быстрые воды с небес проливает
Зевс раздражённый, когда на преступных людей негодует,
Кои на сонмах насильственно суд совершают неправый,
Правду гонят и божией кары отнюдь не страшатся:
Всё на земле сих людей наводняются быстрые реки,
Многие нависи скал отторгают разливные воды,
Даже до моря пурпурного с шумом ужасным несутся,
Прядая с гор, и кругом разоряют дела человека, –
С шумом и стоном подобным бежали троянские кони».
(Илиада. ХVI. 384–393)
Эпические представления вынашиваются и порождаются певцом, который становится субъектом этого мира, ещё остающимся скрытым за героями эпического произведения, «кем-то иным» (Аристотель) по отношению к повествованию. В эпосе не только не видно повествователя с его чувствами и размышлениями, но и сам внутренний мир героев прорисован крайне слабо.
Те или иные особенности характеров гомеровских героев проявляются в ситуациях, требующих личностного выбора, и в индивидуальной мотивации поступков. Так, уже в «Илиаде» разумность Гектора противопоставляется импульсивности Ахиллеса. В «Одиссее», названной Аристотелем «эпопеей характеров», Одиссей отличается от всех данайцев своим умом и храбростью:
«… он первый
Был завсегда и на умный совет и на храброе дело».
(Одиссея. XIV. 490–491)
Однако характеры героев Гомера раскрываются не с точки зрения передачи их внутреннего мира, а со стороны описания его внешнего проявления – в поступках и в облике. «Спокойное созерцание, объективность» (А.А. Потебня) снимает эмоциональную перенасыщенность мифологического сознания и исключает произвол рассказчика. Отсюда – последовательность и непрерывность эпического повествования.
Непременным формальным атрибутом «эпического, то есть состоящего из многих сказаний» [5; 1456 a, 11–12] произведения является его общая пространность, связанная с медлительностью и постепенностью в изложении одного события. Предметная обстоятельность эпоса – так называемая «эпическая наивность» – исходит из своеобразного просветительского стремления «верно и неискажённо зафиксировать единожды бывшее таким, каким оно было, развеивая тем самым колдовские чары прошлого, подтачивая миф в собственном смысле этого слова» [6; с.152].
Сложное эпическое целое, основанное на длинном повествовании, должно удовлетворять двум требованиям: «давать великое в малом» [7; с.450] и включать указания на связь частных причин, выстраивающих его содержание, с мировыми. Этим требованиям соответствует установившийся в результате опыта «героический метр» – гексаметр – «самый устойчивый и веский» [5; 1459 b, 35–36], легко вбирающий в себя слова редкие, т.е. необщеупотребительные, и переносные, т.е. перенесённые «с рода на вид, или с вида на род, или по аналогии» [5; 1457 b, 7–8]. Сложившийся поэтический язык эпоса не только соответствовал более высокому, по сравнению с мифологическим, уровню сознания, но и способствовал усложнению значений эпических образов и символов, содержание которых становилось всё более и более одухотворённым.
Платон, развивая идею боговдохновенности поэтического творчества («Федр», «Ион»), называет Гомера «самым лучшим и божественнейшим из поэтов» [8; 530 c]. Однако, характеризуя особенности творчества поэта, он подвергает его разносторонней критике, сущность которой заключается в том, что, «создавая свои художественные образы, Гомер плохо различает в них сущность изображаемого и образ этого последнего» [9; 78].
Платоновская резкая критика Гомера в диалоге «Государство» находит своё объяснение при рассмотрении закономерностей эволюции духовной культуры. Развивающаяся в культуре мысль проходит этапы поэтизации, риторики, грамматики, логики и математики [10; с.62], требуя во времена Платона утверждения новой (теоретической) формы мышления в культуре даже ценой принижения прежних форм.
В лирической поэзии происходит поворот интереса поэта к внутреннему миру человека. В лирике, открывающей мир души человека, взгляд создателя художественного произведения обращается внутрь субъективных переживаний героя, чувства и мысли которого выражаются чаще всего от первого лица, совпадающего – иногда реально, а иногда иллюзорно – с автором лирических стихов. Платон в диалоге «Государство» отмечал, что поэт-лирик говорит от собственного лица, например – в дифирамбе, и не пользуется, в отличие от эпического поэта и трагика, методом подражания. Согласно Диогену Лаэрцию, на которого ссылается Гегель в «Лекциях по истории философии», сохранилось несколько лирических стихотворений Платона, написанных им от первого лица. Среди них наиболее известное:
«Смотришь на звёзды. Звезда ты моя! О, если б стал я
Небом, чтоб мог на тебя множеством глаз я смотреть!» [11; 111.29]
Появление лирической поэзии в Древней Греции было связано с особенностями греческого полиса, идеалы которого предполагали личностно-ценностный мир. Относительная политическая свобода античного города-государства и вместе с тем неустойчивость политических отношений «заставляла сравнивать полис с кораблём посреди бушующего моря» [12; с.64].
Классический образ полиса в виде терпящего бедствие корабля дан лесбосским поэтом Алкеем (7–6 вв. до н.э.):
«Пойми, кто может, буйную дурь ветров!
Валы катятся – этот отсюда, тот
Оттуда … В их мятежной свалке
Носимся мы с кораблём смолёным,
Едва противясь натиску злобных волн» [13; 41].
В декламационных жанрах древнегреческой лирики – элегии и ямбе – поэты прославляют полисную мораль. Тиртей (7 в. до н.э.) в форме элегии воспевает мужество в сражениях:
«Я не считаю достойным ни памяти доброй, ни чести
Мужа за ног быстроту или за силу в борьбе,
Если б он даже был равен киклопам и ростом и силой,
Или фракийский Борей в беге им был превзойдён,
Если б он даже лицом был прелестней красавца Тифона,
Или богатством своим Мида с Киниром затмил,
Если б он был величавей Танталова сына Пелопа,
Или Адрастов язык сладкоречивый имел,
Если б он славу любую стяжал, кроме воинской славы…» [14; с.95]
Постепенно в декламационной поэзии нарастают мотивы воспевания мужества в жизни (элегии Феогнида, ямбическая поэзия Архилоха – 7 в. до н.э.) И Феогнид, и Архилох стремятся показать те внутренние чувства личности, на которых основываются идеалы дружбы и патриотизма, отделить внутреннее от внешнего, определить человеческую жизнь как самостоятельную ценность.
Дидактическая поэзия Феогнида наполнена рассуждениями о дружбе:
«Вот что заметь хорошенько себе: не завязывай дружбы
С злыми людьми, но всегда ближе к хорошим держись,
С этими пищу дели и питьё, и сиди только с ними,
И одобренья ищи тех, кто душою велик.
От благородных и сам благородные вещи узнаешь,
С злыми погубишь и тот разум, что есть у тебя» [14; с.99–100].
Предвосхищением размышлений Сократа о мудрости и его философского прочтения дельфийского изречения «Познай самого себя» звучат строки Архилоха:
«В меру радуйся удаче, в меру в бедствиях горюй.
Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт» [14; с.106].
Стихи ямбического поэта Семонида (7 в. до н.э.) интересны оценкой человеческих судеб:
«…смертных горести ни выразить, ни счесть.
Но если бы они послушались меня,
Мы б не любили зла и горя не несли б,
Порывом яростным влекомые к беде» [14; с.108].
Один из «семи мудрецов» – законодатель Солон (7–6 вв. до н.э.), выражая в форме элегии взгляды на нравственно-философскую проблему ответственности человека, развивает идею «благозакония», которое способно:
«Сгладить неровности, наглость унизить, ослабить кичливость,
Злого обмана цветы высушить вплоть до корней,
Выправить дел кривизну, и чрезмерную гордость умерить» [14; с.97].
Воспевание прекрасной индивидуальности, чувства собственного достоинства и самоуважения, глубоких духовных переживаний – характерная черта такого жанра лирической поэзии, как «мелика». Этот термин образован от слова «melos» (песнь, напев) и обозначает хоровые или сольные произведения, исполнявшиеся в сопровождении струнного инструмента – лиры или кифары.
Литературная мелика имеет своими корнями обрядово-фольклорные произведения, обслуживающие либо родовой коллектив в целом, либо различные объединения по признаку пола или возраста, не представляющие своего существования без покровительства богов. Не порывая полностью с традицией, литературная мелика трансформировала её специфику таким образом, что в границах старого жанра начинают находить новую – лирическую – форму выражения новые взгляды и чувства. Как отмечает В.Н. Ярхо, «… лирика классического периода и образцовые по своей художественной законченности творения Алкея и Сапфо, Алкмана и Симонида далеко оттеснили произведения поэтов из народа» [15; с.9].
Первый по времени мелический поэт, о котором можно составить себе более или менее ясное представление по сохранившимся стихам, – Алкман (вторая половина 7 в. до н.э.). От него сохранился довольно большой отрывок парфения («девичьей песни») для праздника Артемиды. В этом произведении отчётливо проступают три составных элемента хоровой поэмы, остающихся определяющими в течение многих десятилетий в различных видах греческой мелики. Это – миф, назидание и прославление самих исполнителей (исполнительниц).
Алкман писал свои хоровые произведения для девичьих «агел» («стадий») – возрастных объединений, в которых воспитывались девушки из самых знатных спартанских семей. Предметом поэзии Алкмана становятся красота и знатность девушек, достойно представляющих общину перед лицом Артемиды.
Характеризуя первый составной элемент мелической поэзии – миф, надо отметить, что в Древней Греции не было догматического отношения к ритуалу. Греки представляли себе богов невидимо присутствующими среди людей и рассчитывали на их непосредственную помощь при обращении к ним с призывом о благоволении. Назидательная часть мелического произведения, служащая напоминанием об ограниченности возможностей человека, выступает переходом к прославлению исполнительниц хоровых песен:
«Блажен, кто с весёлым духом,
Слёз не узнав, завершает
День свой. А я блистанье
Агидо пою. Гляжу,
Как солнце блистает: его нам
Агидо даёт познать.
Но мне ни хвалить прекрасной,
Ни хулить не позволяет та, что хором
Славно правит. Ведь сама она меж прочих
Выдаётся, словно кто-то
Посреди коров поставил
Быстроногого в беге коня звонконогого,
Сходного с быстролетающим сном» [15; с.75–76].
Ярким образцом прославления отдельных представительниц общины является сольная мелика Сапфо, названной Платоном «прекрасной» (Федр. 235 с). Культовое объединение – фиас, которое возглавляла и для которого писала стихи Сапфо в первой половине 6 в. до н.э., отличалось от девичьих агел Алкмана двумя особенностями: более тесным кругом объединяемых им сверстниц и почитаемым божеством – богиней любви Афродитой. Узкий состав участниц фиаса способствовал большей глубине и искренности чувств, выражение которых при прославлении в честь Афродиты той или иной красавицы часто получало эротическую окраску:
«Ныне блещет она средь лидийских жён.
Так луна розоперстая,
Поднимаясь с заходом солнца, блеском
Превосходит все звёзды. Струит она
Свет на море солёное,
На цветущие нивы и поляны.
Всё росою прекрасною залито.
Пышно розы красуются,
Нежный кервель и донник с чистым цветом.
И нередко, бродя, свою кроткую
Вспомнишь Аттиду ты,
И тоска тебе тяжко сердце давит…» [15; с.149–150]
Если Эрос орфических гимнов и «Теогонии» Гесиода – это организующее мир «космическое начало, начало животворящее и всепроникающее» [16; с.123], то воспеваемый Сапфо «Эрос лирический» – индивидуальное любовное влечение к прекрасному существу. Глубоко личный характер подобного стремления выражен в «Гимне Афродите» Сапфо:
«Радужно-престольная Афродита,
Зевса дочь бессмертная, кознодейка!
Сердца не круши мне тоской-кручиной!
Сжалься, богиня!
Ринься с высей горных, – как прежде было:
Голос мой ты слышала издалече;
Я знала – ко мне ты сошла, покинув
Отчее небо!
Стала на червонную колесницу;
Словно вихрь, несла её быстрым лётом,
Крепкокрылая, над землею тёмной
Стая голубок,
Так примчалась ты, предстояла взорам,
Улыбалась мне несказанным ликом…
«Сапфо – слышу. – Вот я! О чём ты молчишь?
Чем ты болеешь?
Что тебя печалит и что безумит?
Всё скажи! Любовью ль томится сердце?
Кто ж он, твой обидчик? Кого склоню я
Милой под иго?
Неотлучен станет беглец недавний;
Кто не принял дара, придёт с дарами;
Кто не любит ныне, полюбит вскоре –
И безответно…»
О, явись опять – по молитве тайной
Вызволить из новой напасти сердце!
Стань, вооружась в ратоборстве нежном
Мне наподмогу!» [14; с.115–116]
Важнейший шаг, который делает Сапфо в поэзии и в духовной культуре в целом, – описание внутреннего состояния влюблённого:
«Богу равным кажется мне по счастью
Человек, который так близко-близко
Пред тобой сидит, твой звучащий нежно
Слушает голос
И прелестный смех. У меня при этом
Перестало сразу бы сердце биться:
Лишь тебя увижу, – уж я не в силах
Вымолвить слова,
Но немеет тотчас язык, под кожей
Быстро лёгкий жар пробегает, смотрят,
Ничего не видя, глаза, в ушах же –
Звон непрерывный.
Потом жарким я обливаюсь, дрожью
Члены все охвачены, зеленее
Становлюсь травы, и вот-вот как будто
С жизнью прощусь я.
Но терпи, терпи: чересчур далёко
Всё зашло…» [15; с.140–141]
Существенным компонентом её поэтического творчества была тема прекрасной души, обусловливающей восприятие телесной красоты, в котором добро и красота соединены неразрывно:
«Кто прекрасен – одно лишь нам радует зрение,
Кто ж хорош, – сам собой и прекрасным покажется» [17; с.333].
В воспеваемой Сапфо любви как одухотворяющего человека чувства и вместе с тем как эротического стремления раскрывается способность развитой души к нравственно окрашенному глубокому эстетическому переживанию.
Платоновский синтез в «Пире» космологического и лирического понимания Эроса в тезисе о стремлении к порождению в красоте стал возможен благодаря тому, что в древнегреческой культуре были представлены две традиции его осмысления: как начала, преодолевающего разорванность мира, и как «Эроса властительного» (Анакреонт), ввергающего «чарами разными в сети Киприды» (Ивик). Вторая традиция с наибольшей поэтической силой выражена в творчестве Сапфо, сумевшей простыми художественными средствами описать динамику чувств и глубину переживаний.
Старший современник Сапфо, известный сольный лирик Алкей формировался как поэт в условиях мужского общественного объединения – «гетерии» («содружества»). Тематика поэтических произведений Алкея многообразна: от гражданственной поэзии, в которой звучат мотивы общественной борьбы, трудностей и невзгод мужской жизни, до лирического описания природы и человеческих чувств. Образному строю его стихов свойственна конкретность: предметы и явления обозначаются немногочисленными, но отчётливыми чертами:
«Под взмётом ветра новый взъярился вал.
Навис угрозой тяжких трудов и бед.
Натерпимся, когда на судно
Бурно обрушится пенный гребень.
Дружней за дело! И возведём оплот,
Как медной бронёй, борт опояшем мы,
Противоборствуя пучине.
В гавань надёжную бег направим» [14; с.113].
Несколькими яркими штрихами поэт рисует выразительную картину летнего зноя, когда сама природа словно взывает к забвению забот и страданий:
«Влей в иссохшую грудь каплю вина! Встала звезда
в выси –
Нынче тяжкий зной: всё от жары мучится жаждою.
Лишь цикада в листве, сладко звуча, льёт
из-под крылышек
Звонкой песни поток…» [15; с.135]
И совсем лаконично выражено чувство в его известном послании «К Сапфо»:
«Тебе, Сапфо, улыбчивой чистой деве
Сказал бы слово, – только промолвить стыдно…» [15; с.138]
В таких жанрах хоровой лирики, как «энкомий» (хвалебная песнь), «эпиникий» (песнь по случаю победы, одержанной на общегреческих состязаниях), «сколий» (застольная песня), поэты, наряду с прославлением адресата, а иногда лишь ограничиваясь обращением к нему, излагают свои размышления о добродетели, доблести и благе.
Спартанско-критское немногословие поэта Симонида позволило ему в небольшом художественном произведении («Энкомий Скопадам») изложить свои взгляды на природу добродетели:
«Трудно стать человеком, который хорош –
Безупречен, как квадрат,
И рукою, и ногою, и мыслью…
Что без примеси дурного – то и благо» [15; с.193–195].
Впоследствии Платон при обосновании принципа этического рационализма анализирует эти воззрения Симонида. [18; 339а – 347а].
Пиндар (ок. 518 – ок. 440 гг. до н.э.), от которого сохранилось четыре книги эпиникиев, посвящённых победителям на Олимпийских, Истмийских, Пифийских и Немейских играх, прославляя «эолийским ладом» доблесть героев, «наливные колосья всех добродетелей» [19; с.8], создаёт эстетический и этический идеал человека. В «Пифийской оде», посвящённой Мегаклу Афинскому, он делится своими мыслями:
«В радость мне новое благо твоё,
В горесть мне – зависть, награда лучших дел;
Воистину говорят:
Счастье, которое долго в цвету,
И добром и злом лежит на осчастливленных» [14; с.129].
Возвышенный и торжественный, словно парящий над землёй, стиль пиндаровских од наполнен художественными метафорами. Платон выделял его поэзию из всего мелоса и часто ссылался на этого лиричного и рассудительного поэта (диалоги: «Менон», 81 bс; «Горгий» 484 bc; «Государство», 1 331 аb, 11 365 b; «Законы» 111 690 c), а в диалоге «Теэтет» заговорил речью Пиндара при описании образа жизни философа, который парит над всем, «…меря просторы земли, спускаясь под землю и воспаряя выше небесных светил, всюду испытывая природу любой вещи в целом и не спускаясь до того, что находится вблизи» [20; 173е – 174а].
В жанре хоровой мелики проявил себя и Аристотель, сочинив «Сколий в честь Гермия, тирана Атарнейского», в котором прославляется добродетель – «краснейшая добыча жизни людской» [15; 353 – 354].
Дифирамб (гимн, посвящённый богу Дионису) в меньшей степени, чем другие виды мелики, предполагал авторские рассуждения. Однако и в образцах данного жанра – сохранившихся, но испытавших на себе влияние трагедии, дифирамбах Вакхилида (ок. 505 – ок. 450 гг. до н.э.) – можно найти эмоционально-окрашенные размышления поэта о доблести героя («Фесей»).
В отличие от эпоса, в лирической поэзии ситуации не описываются в подробностях, а лишь называются, духовно-творчески преобразуются и обобщаются. Художественные образы лирики, фиксируя известное, открывают новые смыслы в том, что близко и знакомо многим, и, сохраняя конкретно-чувственную форму единичного, становятся выражением общего.
Древнегреческие поэты-лирики 7–5 вв. до н.э. использовали в своём творчестве несколько сотен редких слов, не встречающихся у Гомера. Эти лексические нововведения относятся к самым различным сферам человеческой жизни и включают в себя слова с абстрактными значениями. Вот некоторые из них: в декламационных жанрах поэзии (элегии и ямбе) – synodos – «собрание» (Солон), dicaiosyne – «справедливость», monarchos – «властитель», metecho – «участвую» (Феогнид), ecchoreo – «ухожу» (Архилох), stergo – «люблю» (Семонид); в сольной мелике – summachos – «союзник», lupeo – «беспокою», phrontizo – «размышляю» (Сапфо), hygieia – «здоровье» (Анакреонт), martyreo – «свидетельствую», chalao – «отпускаю» (Алкей), sophizomai – «рассуждаю» (Ивик); в хоровой мелике – hymneo – «воспеваю» (Алкман), musica – «музыка», eleutheria – «свобода», boetheo – «помогаю», synteleo – «завершаю», epantello – «восстанавливаю», exerotao – «расспрашиваю» (Пиндар) [21; с.167–172].
Раскрывая с помощью новых художественных и языковых выразительных средств внутренний мир человека, древнегреческая лирическая поэзия учила переживанию и приглашала к размышлению. Ранняя лирика оказала влияние на другой вид поэзии – древнегреческую трагедию, возникшую, согласно Аристотелю, «от запевал дифирамба» и ставшую со времён Эсхила (6–5 вв. до н.э.) диалоговой формой поэтического произведения. Если эпос был необходимой ступенью для перехода от мифа к гераклитовскому логосу, то древнегреческая лирика стала ступенькой лестницы восхождения к платоновскому эйдосу, появление которого было подготовлено резким поворотом Сократа к проблеме человека, поставленной ранее в художественных произведениях лирической поэзии.
Примечания:
[1] Поэтика древнегреческой литературы / Под ред. С.С. Аверинцева. – М., 1982.
[2] См.: Маслиева О.В. Самосознание древнегреческой трагедии как предпосылка философской рефлексии // Философский век. Альманах 25. История философии как философия. Ч.2.– СПб., 2003.
[3] См.: Гегель Г.В.Ф. Эстетика. В 4т. Т.1.– М., 1968.
[4] См.: Тахо-Годи А.А. Греческая мифология.– М., 1989.
[5] Аристотель. Поэтика // Соч. В 4т. Т.4.– М., 1983.
[6] Адорно Т. Об эпической наивности // Путь. 1994, №5.
[7] Потебня А.А. Эстетика и поэтика.– М., 1976.
[8] Платон. Ион // Соч. В 3т. Т.1.– М., 1968.
[9] Лосев А.Ф. История античной эстетики. Высокая классика.– М., 1974.
[10] Назиров А.Э. Этапы развития мышления в культуре // Мир человека. 2007. Т.2, №2.
[11] Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов.– М., 1979.
[12] Драч Г.В. Проблема человека в раннегреческой философии.– Ростов н./Д., 1987.
[13] Античная лирика.– М., 1968.
[14] Античная литература. Греция. Антология. Ч.I.– М., 1989.
[15] Древнегреческая мелика / Вступительная статья: Ярхо В.Н. Неумолкнувшие голоса.– М., 1988.
[16] Лосев А.Ф. Эрос у Платона // Вопросы философии. 1988, №12.
[17] Эллинские поэты.– М., 1999.
[18] Платон. «Протагор» // Соч. В 3т. Т.1.
[19] Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты.– М., 1980.
[20] Платон. Теэтет // Соч. В 3т. Т.2.– М., 1970.
[21] См. Гринбаум Н.С. Лексика древнегреческой ранней лирики как исторический источник // Классические языки и индоевропейское языкознание / Под ред. Н.Н. Казанского.– СПб., 1998.