В.Е. ПЕТРОВ
Мой Райнер
У раненого я не пытаю о ране,
я сам становлюсь тогда раненым.
У. Уитмен
Я вполне отдаю себе отчёт в дерзости выбранного для этого эссе заголовка. Дерзость его ещё более усиливается приведённым под заголовком эпиграфом. Вместе с тем, ясное осознание и неловкости самого факта выбора, и несоизмеримости масштабов авторов и героев первоисточника и этого труда, а также тот факт, что проще было бы уйти от неизбежных сравнений и параллелей, нежели обрекать на них и себя, и свою работу, всё же должны в какой-то мере оправдать автора и подсказать догадку, что пойти по пути, отличному от избранного, ему не позволило нечто принципиально важное.
В надежде на такую, авансом благосклонную, догадку читателя я и начинаю рассказ о малоизвестном даже у себя на родине немецком поэте начала прошлого века – Вальтере Райнере, творчество которого вот уже более 20 лет не отпускает меня к иным именам и книгам, коих в той же немецкой литературе – и современной Райнеру, и современной в собственном смысле этого слова – достаточно. Странность ситуации усугубляется ещё и тем, что никакие совпадения – биографические или литературно-эстетические – нас не связывают. Единственным исключением могут служить только всеобъемлющие демократизм и космизм, почерпнутые ранее, чем у иных, Райнером у Уитмена, мною – у Чуковского, а всеми вообще – у Диогена Синопского…
Однако обо всём по порядку.
Райнер – литературный псевдоним Вальтера Шнорренберга. Он родился 18 марта 1895 года в Кёльне-на-Рейне в семье торгового агента. Доходы семьи были весьма ограниченными, однако достаточными для того, чтобы послать сына учиться в реальную гимназию, которую в 1911 году он успешно закончил. Райнер намеревался продолжить образование в университете, но смерть отца в начале августа того же года помешала осуществлению этих планов. И 16-летний юноша был вынужден осваивать коммерческую науку сначала в Кёльнском банке, а затем в фирме по экспорту вооружений в Лютихе, которую возглавлял один из его дальних родственников. Знание иностранных языков и приобретённые навыки позволили ему вскоре занять хорошую должность в представительстве продовольственной фирмы Дрейфуса в Париже.
В 17 лет, после благопристойных Кёльна и Лютиха, впервые оказаться в современном городе, в центре мировой культуры – это действовало возбуждающе, будоражило сознание и, к сожалению, не рождало вполне законных и оправданных опасений. Именно в Париже появляются первые стихи и прозаические заметки, которые позволили в дальнейшем разглядеть в Райнере серьёзного поэта, хотя писать и то, и другое он начал ещё во время учёбы в гимназии. Более того, с полным основанием можно говорить о том, что Париж доставил молодому литератору сумму впечатлений, которые он реализовывал на протяжении нескольких лет дальнейшей работы.
Когда в 1918 году часть его ранних парижских произведений появилась в книге «Пёстрый день», Иван Голль написал в письме «брату Райнеру»: «Позвольте мне сказать Вам на ушко, что мне именно Ваши парижские прозаические вещи очень и очень нравятся: вдохновенные, богатые событиями, переполненные бульварами. И потом: тёплый источник Вашего звёздного языка».
Осталась неизвестной причина, по которой Вальтер Шнорренберг вынужден был покинуть Париж в 1912 году, хотя, учитывая автобиографичность большинства его – особенно прозаических – произведений, вполне можно предположить, что события развивались по сюжету новеллы «Смерть мечтателя Готье Фема» – молодой человек так увлёкся прелестями жизни большого города, что постепенно перестал уделять должное внимание престижной работе… Во всяком случае, финалом короткого парижского турне стало то, что весь 1913 год Райнер вновь проводит в Кёльне. А в 1914 году столь же сильное впечатление, как Париж, на него производит уже Берлин.
Город пребывал в это время в военном ажиотаже, и Райнер почти сразу же был вызван на освидетельствование. Воинственная суматоха была, однако, глубоко чужда собиравшейся в легендарном кафе «Великая мечта» литературной и окололитературной богеме. Райнер влился в неё довольно легко, хотя был здесь едва ли не самым младшим. Особенно тесными были в это время его контакты с Иоханнесом Бехером, который слыл последовательным противником войны и как раз тогда собирался вместе с несколькими друзьями уклониться от призыва на фронт путем симуляции наркотической зависимости. Эта, по сути, несостоятельная идея стала для Райнера злым роком…
Дни, проведённые в этот короткий промежуток времени в Берлине, были для поэта, видимо, неделями. Он успел проникнуть в мир литераторов и художников, проникнуться индустриальным флёром мегаполиса настолько глубоко, что вполне освоил его как город своего поэтического творчества, город, с которым будет связана в дальнейшем и его жизнь, и его преждевременная смерть.
Избежать солдатчины Райнеру не удалось. Причём после совсем короткого пребывания дома отправлялся он на фронт в Россию, но покидал Берлин со счастливой уверенностью в том, что вполне состоялся как профессиональный поэт. И действительно, успех не замедлил дать о себе знать – уже в 1915 году первые произведения Райнера печатаются в престижном журнале Франца Пфемферта «Действие», где они вполне соответствуют по уровню текстам Теодора Дойблера, Макса Пульвера, Оскара Канеля, Ивана Голля и других.
Однако не прошли бесследно для молодого поэта опасные игры с наркотиками, более того, с этого времени они до конца жизни перестали быть игрой: уже в 1916 году состояние Райнера так ухудшилось, что необходимым был признан курс отвыкания, который он прошёл в госпитале Линденбург в Кёльне. А в декабре 1917 года он был уволен из армии по признакам тяжёлой болезни без каких бы то ни было видов на трудоустройство в дальнейшем.
Так, в общем, довольно короткое время пробыв на фронте, Райнер, тем не менее, выносит оттуда массу впечатлений и острых душевных переживаний, которые переполняют его произведения, письма, заметки тех лет. В 1918 году часть написанного публикуется в книге с многозначительным названием «Море боли». Среди прочего в ней помещена знаменитая в те годы «Молитва верующего на передовой», которую ещё в 1916 году представил читателям журнал Рене Шикеле «Белые листы».
Эти стихи – отнюдь не только субъективное восприятие окружающего, это позиция целого поколения, молодого поколения, которое мир не потерял целиком только благодаря таланту и гениальности немногих выживших – они сумели донести до потомков весь ужас пережитого ими. Не последнее место в их числе по праву принадлежит и Вальтеру Райнеру, поэту с трудной литературной и жизненной судьбой.
Именно в его стихах, полных порой чрезмерных эпитетов и обобщений, свойственных поэзии экспрессионистов, невольно видится гораздо больше правды, если знать, что каждый эпитет в них, каждое обобщение – результат безжалостного эксперимента над собой, стоившего автору жизни – жизни, потерянной уже на другой войне: тихой, скудной и одинокой, но от этого не менее жестокой и безжалостной.
В марте 1917 года Райнер вновь в Кёльне, но уже в начале июня он переселяется в Берлин. Наиболее вероятной причиной отъезда видится ссора с матерью, которая была категорически против связи сына с бедной дочерью столяра Амалией Фридерикой Олле (1897–1980). Райнер же влюбился в свою будущую жену, в свою Фо, с первого взгляда, и его решимости создать с ней семью не могли воспрепятствовать никакие доводы матери. Любовь эта и недолгая совместная жизнь, раскрашенные опять же чрезмерными красками и эпитетами, стали главным содержанием любовной лирики и большинства сохранившихся писем поэта.
Переехав в столицу, Райнер постепенно снова втягивается в стиль жизни богемы. На протяжении почти трёх лет – с лета 1917 до весны 1920 года – Вальтер Райнер практически целиком посвящает себя профессиональной литературной работе. Его стихи, статьи, рецензии печатаются в многочисленных, по большей части, авангардистских журналах. Постепенно главными его литературными площадками становятся дрезденские журналы «Меншен» и «Новые страницы искусства и поэзии». Благодаря этому необычайно быстро нашёл Райнер и издательство, которое начало печатать его небольшие книжки.
В конце 1917 года он активно участвует в создании общества экспрессионистов Дрездена «Группа 1917», среди учредителей которого – художник Конрад Феликсмюллер, писатель Хайнар Шиллинг, издательство «Дрезденер ферлаг фон 1917». Это событие можно считать важнейшим в биографии Вальтера Райнера, поскольку Феликсмюллер оформляет в дальнейшем несколько его книг, а все они, за исключением последней – «Книги для Фо. Стихи 1918–20» – выходят в ставшем вскоре знаменитым дрезденском издательстве.
На протяжении двух лет увидели свет восемь книжек стихов и прозы Райнера. Очень немногие поэты того времени могли похвастать таким количеством изданного за столь короткий срок. Однако реакция на публикации была сдержанной и противоречивой.
В декабре 1918 года, когда Райнер покинул Берлин, чтобы поискать обеспеченного существования в Дрездене, большая часть его литературных произведений уже была написана. В последующие годы появятся только некоторые дополнения. А вся сумма присуждённой Райнеру в том же году литературной Дрезденской премии пошла на покрытие накопившихся к этому времени долгов. Именно в Дрездене и именно в это время к нему вновь возвращается оставившая было на время болезнь; более того, она прогрессирует, и Райнер переходит с лёгкого кокаина на тяжёлый морфий. И это сыграло не последнюю роль в том, что продолжали рушиться все его планы. Замкнулся тот дьявольский круг, за границу которого поэт уже был не в состоянии вырваться.
Райнер уходил из литературы столь же стремительно, сколь стремительно в неё вошёл; и ещё более стремительно наступало забвение. Во всём его литературном наследии едва ли найдётся десяток стихотворений, датированных двадцатыми годами. Правда, надо отдать должное поэту – это едва ли не самые проникновенные его произведения.
Его зависимость от наркотиков становилась всё более чудовищной. И мать, у которой он, полностью уже не способный к какой-либо работе, жил с января 1923 года, осенью 1924 года вынуждена была поместить его под опеку в закрытую провинциальную клинику по уходу за душевнобольными в Бонне, которую Райнер смог покинуть только в апреле 1925 года. А незадолго перед тем – судом без его участия был расторгнут брак с Фо, может быть, то единственное, что ещё заставляло его цепляться за жизнь.
Райнер погиб вечером 12 июня 1925 года в бедной комнатушке дома на улице Канта, сделав инъекцию повышенной дозы морфия. Был ли это несчастный случай? Скорее всего, нет…
В написанной семью годами раньше новелле «Кокаин» он рассказал историю наркомана, у которого не осталось ничего, «чем он мог бы себя порадовать»: «Нищим, грешным, больным и проклятым был он. Ни еды, ни денег, ни одежды, ни квартиры, ни друга, ни даже человека рядом у него не было. И не было желания, не было силы всё это изменить». И автор видит для своего персонажа только один выход: самоубийство.
Но и это ещё не всё. Герой новеллы Райнера снимал комнату на улице, «которая носила, как в насмешку, имя великого философа, чьи произведения он однажды прочитал и представил его своим отцом, грозившим ему крючковатой палкой». После этой цитаты должно стать очевидным, что произошедшее спустя семь лет не было ни несчастным случаем, ни самоубийством. Это был смертный приговор поэта своему времени. Такие ситуации, увы, не редкость и в истории Германии, и в истории России…
Так случилось, что книга избранных произведений Райнера на немецком языке после длительного перерыва вышла в Лейпциге в 1985 году – к 90-летию автора. И в том же году несколько её экземпляров попали в нашу страну. Спустя год такое едва ли уже могло бы произойти: спустя год мы «выходили» из Афганистана, и буквально вслед за этим событием в нашу жизнь вошли – и вошли оттуда – в невиданных прежде масштабах и с неведомым дотоле откровением наркотики…
Недвусмысленно антивоенная и в ещё большей степени анти-дурманная книга поэта, на себе испытавшего действие и войны, и наркотиков, обретала значение интеллектуальной бомбы. Именно этим – наряду с вызывающим по тем временам названием своим «Кокаин» – она обратила на себя внимание, и появившиеся на прилавке экземпляры, несмотря на свою невероятную дороговизну, разлетелись в считанные часы.
Так, обретя по случаю неожиданную книгу, я спустя некоторое время обрёл «моего Райнера». Хотя первоначально никаких поводов для «литературного родства», в общем, не находил. Вальтер погиб 30-летним, а я уже в то время был несколько старше. Важным представлялось и то обстоятельство, что русская литература начала прошлого века была много сильнее и разнообразнее немецкой.
Словом, первым переводом стала именно повесть, давшая название всему собранию. Актуальность этого перевода была более чем очевидной. Изданная спустя некоторое время в периодике и отдельной книгой, она стала первым в современной российской литературе «дневником наркомана». И только после того, как стало очевидным это, возник вполне осознанный интерес к стихам Райнера. Ведь они-то, думалось, в ещё большей степени и с ещё большим откровением должны быть таким «дневником» или, если угодно, «историей болезни»!..
Прежде чем проиллюстрировать сказанное малой толикой сделанного с тех пор, необходимо сказать, что оставшиеся позади годы работы убедили в том, что заразна болезнь, но не её история. Но эта необходимая и осознанная «отстранённость» требовала максимальной точности в передаче смыслового, звукового и ритмического рисунков автора. И на вопрос: в чём же тогда «мой Райнер», а не просто Райнер? – отвечу: в том максимальном уважении к подвигу сильного поэта и слабого человека, который через столетие послал нам своё стоившее ему жизни – его бесконечного космоса – предостережение…
И вот этой «космической» болезнью я от него заразился. Все мы, грешные, в чём-то слабы…
Вальтер Райнер. Стихотворения
(перевод с немецкого Валентина Петрова)
ДРУЗЬЯ
Я чую вас сквозь тусклые пространства,
когда домой иду усталый ночью, –
вдоль лестниц бледным пламенем заколыхались
вы, други!
Один бредёт по блёклым закоулкам,
где с полумёртвых крыш домов слетают
вниз тьма и скорбь, как струпья, по ногам
разбрызгав страх.
Другой стоит, как арлекин, на сцене,
чужд сам себе. И в спешке эта бездна
сосёт в себя весь хлам от досок пола
до лиц с гримасой боли.
Идёт аллеей с женщинами третий
по жёлтым листьям, что намокли страхом,
разинув рот на красную луну и
шатаясь…
Мы – копоть, мы порознь поднялись в пропасть
из адской обжигающей купели.
Когда нас вновь её жар опалит,
мы сможем подняться с земли,
столбами став огня.
* * *
Познай себя! Твоя душа – коморка,
в которой ты стоишь. Коморка – град.
А град – страна, и мир, и океан!
Твоя ладонь – луна, взошедшая из сна.
Твой мозг – прибежище любому судну,
вокзал для всех составов, ветер тучам,
что медленно вокруг земли плывут
и всё же возвращаются опять.
Ты – мать любого из людей. И ты
вливаешь музыку и свет в него,
не думая, что станет он другим,
поскольку он, и ты, и я – одно.
Тебя я знаю. И себя. Уверен,
что всё моё – твоё, а у тебя
нет ничего, что не было б моим. Я – твой.
Ты – из ребра. Все это знаем мы.
МГНОВЕНИЕ ПАРИЖА
Ещё я в нём? Иль казус вышел?
…Нет, он во мне!.. И взмыв,
я шелест серебристый слышу
его асфальта в том остывшем
рассвете, что из тьмы
восстал, как гомон птиц под крышей,
как говор твой, как голос свыше…
– Признал? мы ныне: Мы!
НОКТЮРН
Как фонари престранно увядали
в крови сиреневой, где солнца смерть!
Пылала вширь востока круговерть
от синих факелов щемящей дали.
Взовьётся мёртвая листва. Деревья
удержит в страхе призрак ночи злой,
что, вверх идя, восторг укрыл золой.
И там луны блестящий череп, рея
на тонкой шее, тоже умирает.
Удушлив пруд. Цветов закрылись рты,
жуков застрявших заживо сжирая.
Кружит коварно зверь во тьме вечерней;
в его глазах округлых видишь ты
великой ночи грозное свеченье!..
ВЕЧЕРНИЕ ДЕРЕВЬЯ
Пряны чары тощих ветей,
голых, если вечер нудный.
Словно в праздник взрослых детям,
в суете и тусклом свете,
им найти друг друга трудно.
Только этот чудный вечер
так глубок, как облик мамы!
(Окаймляя сон наш вечный,
лик немеет и на встречу
островком любви нас манит.)
Поклонимся же, деревья,
вечер нами лишь богат!
Справим мы обычай древний –
я ведь тоже не из кремня –
плачу с вами, как ребёнок, как ваш брат!
ПРЕДЧУВСТВИЕ ГОЛГОФЫ
Кем я вмят, как в мякиш хлебный,
в неосознанность сердец людских?
Снова гонит крови ток в виски
волны пульса, что стучались к небу.
Жёны в хатах, во дворах мужчины,
звери и деревья. Всех несёт
радостно в меня; я знаю всё:
вечером светлы миров личины.
Я дрожу пред их бытийной властью,
воли нет, готов, свой путь свершив,
безымянным перед ними пасть я.
Жизнь, и бог, и мир – они со мной,
я сквозь время чувствую и ширь
жребий свой – как в поле крест – земной.
ВТОРАЯ ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЯ
Шелест листьев тишью тлена
в гуще леса опадёт.
Между туч, сестёр Вселенной,
скоро Сириус взойдёт.
Дол, над пашнею колдуя,
в птичьем гомоне уснул.
Пруд колеблет голубую
сверхдалёкую луну.
ПЕСНЯ ЛЮБВИ
Я любовь отправляю в сумерек сроки
к тихой ночи, что стекает с гор,
узнать велев ей путь далёкий
к тебе.
Чувствуешь ты, мы средь звёзд одиноки?
Леса во тьме растут. Простор,
пролившись в дол, пошлёт свой синеокий
поклон тебе.
Стою у дома.
Гаси же свечу!
Я, мартом ведомый,
внутрь залечу.
Засов лихой!
Прочь с дверей.
Молча, легко
станешь моей…
РАССТАВАНИЕ С ГОРОДОМ
Огромный город, что со мною слитен,
который я люблю и ненавижу,
с тобой, Берлин, мой огнеокий демон,
прощаюсь. Воздух свежий нужен мне.
Вот он упал назад, чумной приют,
ущелье боли нищего поэта!
Стокиловаттно в нём пылают крыши,
и дыбом волосы у феи ночи.
Я ж, с головой нырнув в зелёный шум,
рукой прозрачной уловлю небес
простор, луну, звезду, и пруд, и лес.
…Блаженства остров! Улетим в мечту!
МИСТИЧЕСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ
Ночь. Вечные звёзды. Гулкий звук. Лицо!
Небосвод обрушился на сердце. Спят уста.
Тенью рок лежит на лбу. Легко пути кольцо
под твоим неслышным шагом. Сила волшебства.
Волшебства великой дали. В ней тону.
Барка мира! Звёздный парус! – ветры отстают.
Берег светел. Утро в гуле. Волн и дня канун!
Бухты – гимны Дионису: я поглубже лёг в твою!
ПЬЕРО
Острее бритвы смех его надрывный,
и Карманьолы дерзкий посвист смел:
и, вырываясь, будоражат мел
он сам, растёкшийся чумой, нарывом,
его лицо, застывшее обрывом,
что глаз осколки выделить посмел.
Таинственно огромный, как во сне,
чураясь каждой стенки с синим рылом
одежды масок, он, вживаясь в них,
был всё же лих. Его немая злоба
восстала против наготы живых
и так звала гримасить каждый крик,
как из подмышек-нор предвестником озноба
вдруг скалится людской природы лик.
AMOR FATI
Облака плывут за мною. Города звенят. И встречи
рек я жду на лбу моём. Журчит судьба. Во мрак шагаю.
Чёрным солнце льётся в сердце. Только вены извергают
крови всполох надо мною – звёздный ливень! бесконечный!
– И бушующий оркестр: туба, горн и буйны скрипки
рвутся вверх в моём дыханье. Птиц восторг златится ниже.
Из глубин лучистый голос Бога слышится мне ближе.
Тяжкий стон звучит в ответ. Леса молчат. Соборы хлипки.
…Я вздымаюсь из ущелий: – брег мечты! и море света!
Над безбрежием пустынным в небесах алмаз рассвета!
– Всласть весна мою ласкает грудь. –
Я огнём горю безмерным дней моих, ночей недавних.
Верен вновь любви безвестной; смесь восторга и рыданья
на губах! Я смерти данник. Пью, чтоб радостно уснуть.
* * *
Присыпь всё, снег! Стань кровом больной душе!
Колдуй, кудесник, льдинкой пусть стынет слеза,
что вечно жжёт мне глаза, рождаясь
каждое утро, к любви взывая.
О, дай сквозь эти муки пройти наконец,
за ними, в свежей могиле своей, найти
то, что меня навек успокоит:
слёзы, любовь позабывший дух мой.
10 марта 1925